Главная » Литература, Мировоззрение, Свобода слова, Творчество

Антон Табаков о своём отце – “Папа купил автомобиль”

21:12. 12 марта 2018 535 просмотров Нет комментариев Опубликовал:

В Москве скончался режиссер Олег Табаков. Ранее его сын Антон написал для «Сноба» рассказ о своём отце. Этот рассказ вошел в сборник «Все о моем отце», подготовленный проектом «Сноб» совместно с издательством «АСТ» и фестивалем «Черешневый лес».   

Иллюстрация: Сноб.Ру; фотоматериалы: РИА Новости, ИТАР-ТАСС

Иллюстрация: Сноб.Ру; фотоматериалы: РИА Новости, ИТАР-ТАСС

 

 

"Я не уверен в том, что люди, родившиеся на Волге, — а мы с отцом появились на свет в Саратове — обладают природной склонностью к плаванию. Папа, например, так плавать и не научился, я же освоился в воде легко и быстро. Но вот в том, что в советское время все волжане по каким-то причинам влюблялись в автомобиль «Волга», тут в нашей семье сомнений никогда не возникало.

Мне кажется, что машина у нас была всегда. И хотя папа менял автомобили достаточно регулярно, это всегда была «Волга» с неизменным номером 00-58 и всегда грязно-белого цвета. Белая — потому что таков был ее природный окрас, грязная же — поскольку я ленился ее мыть, а эта обязанность была целиком и полностью возложена на меня. Жили мы не то чтобы очень хорошо, поэтому в детстве я не думал, что машина является признаком благополучия. В моих глазах она долго оставалась лишь средством передвижения. И не всегда самым быстрым.

Мы часто ездили в гости к папиному другу Александру Митте, с сыном которого Женькой я тоже дружил. Мы жили тогда у метро «Аэропорт» на улице Черняховского, потом перебрались на Селезневскую, а Митты обитали на другом конце города, на проспекте Вернадского. Казалось, что это немыслимая даль, как какая-нибудь Тверь, и подготовка к столь серьезному путешествию начиналась с раннего утра. Я нехотя выходил во двор с ведерком воды и размазывал грязь по кузову, оставляя подтеки и разводы. Потом появлялись родители, папа садился за руль, и мы трогались. Почему-то дорога туда была всегда длиннее, чем обратно, зато, когда мы приезжали, я досыта наигрывался Женькиными игрушками — у него их было какое-то немыслимое количество. Мне казалось, что вот есть «Детский мир», а следом за ним сразу Женькина квартира. У меня же почему-то в игрушках был дефицит. Женькина мама была потрясающе гостеприимным человеком, у нее всегда было по-теплому празднично и ужасно вкусно. Но главным для меня, наверное, было само путешествие. Ведь где еще я мог пообщаться с отцом? Рано утром, собираясь в школу, да поздно вечером, когда он возвращался домой и делал вид, что ужинает. Еще были совместные походы на просмотр фильмов и вот эти поездки на машине. Все оставшееся время папа ковал наше благосостояние и работал не покладая рук, для того чтобы приобрести очередной автомобиль «Волга».

Были у нас с папой и по-настоящему длительные путешествия — наши традиционные поездки в Саратов. Тут уж мы не всегда брали с собой других членов семьи и часто ездили вдвоем. В одной из этих поездок я неожиданно обнаружил, что мой папа действительно актер и действительно глубоко любим народом. Прежде на этот счет у меня были некоторые сомнения. Хотя иногда, когда он брал меня с собой в магазин, я видел счастливые, со слезами на глазах лица продавщиц, которые, засовывая руку под прилавок, куда-то совсем-совсем глубоко, вынимали бананы того желтого цвета, которого им вообще-то положено быть. Но тогда это было чудо, поскольку я совершенно точно знал и готов был поклясться, что бананы — это зеленый продукт, они несъедобны и не всегда дозревают, даже если, согласно ритуалу, положить их надолго в темное место. Желтыми же они были только в тех пакетах, которые давали папе благодаря его известности. И все же для меня существовал только один великий актер — Андрей Александрович Миронов, и один выдающийся режиссер — Никита Сергеевич Михалков. А папа, конечно, тоже был актером и иногда режиссером, но все же сравнение с этими двумя величинами было явно не в его пользу (здесь с Антоном можно поспорить - прим.Кирилла).

Так вот, однажды по пути в Саратов – вернее, в небольшой его пригород, где мой дед Павел Кондратьевич работал в местном санатории, – на грунтовой дороге нас застал ужасающий ливень. Творилось что-то невообразимое, кругом бурлили потоки воды и грязи. Машина встала, а потом начала медленно сползать в кювет на глазах у растерявшегося папы. Поскольку он весьма редко позволял себе быть растерянным, я понял, что случилась настоящая катастрофа. На улице ночь, ничего кругом нет, только вдалеке маячат тусклые огоньки. Мы пошли на их свет в надежде найти хоть какую-то подмогу. Подходим к дому, стучимся — дверь открывается, и до нас доносятся знакомая мелодия и слова, которые к тому времени выучил даже я: «Мгновения, мгновения, мгновения…» На маленьком экране с водяной линзой мелькают нечеткие силуэты папы и Вячеслава Васильевича Тихонова, а на нас совершенно ошалевшими глазами смотрят люди, узнавшие в стоящем перед ними вымазанном глиной и промокшем человеке холеного героя телефильма. Потом вся деревня в едином порыве вытаскивала нашу «Волгу», толкала ее к какому-то отстойнику, мыла и приводила в порядок. Нас усадили за стол, что-то говорили…

Как ни крути, сегодняшняя мерцающая популярность, толпы народа у красных дорожек кинофестивалей — это все очень мило, может иногда нравиться, но не идет ни в какое сравнение с той всенародной любовью, которой пользовались в советские времена наши отечественные звезды. И тогда, в той деревне, я понял, что, наверное, и мой папа тоже имеет к этой огромной любви какое-то отношение. И для меня в тот момент он почти сравнялся с Мироновым и Михалковым. Во всяком случае, по популярности.

Фото: РИА Новости

 

Отец очень любил арбузы, поэтому всегда, когда мы гостили в Саратове, кто-нибудь обязательно организовывал поездку за астраханскими арбузами. Хотя к тому времени они были везде, считалось, что здесь они не очень астраханские и нужно непременно отправиться в саму Астрахань. Мне казалось, что арбузы совершенно одинаковые, тем не менее приходилось ехать за «настоящими». Один раз, когда мы садились в нашу «Волгу», кто-то из провожавших, захлопывая дверь, нечаянно перебил мне пальцы правой руки. От болевого шока я, наверное, потерял сознание. Помню только ужасный испуг в глазах отца и совершенно спокойное лицо деда. Вообще деду я верил безгранично. Он был настоящий химик, мог смешать йод с нитроглицерином и еще чем-то, капнуть на землю, дать высохнуть, потом дотронуться — и взрыв! Тогда он тоже намешал что-то в тазик и заставил держать в нем руку целые сутки, потом еще пару дней делал компресс, и у меня чудесным образом почти все восстановилось. Правда, мой болевой порог с тех пор непоправимо снизился. Однажды я даже умудрился сесть на раскаленную гусятницу, получив ожог третьей степени (четвертая — это уже обугливание): боли я не почувствовал, зато почувствовал запах горелых синтетических плавок.

Если верить водительскому удостоверению, которое я недавно поменял, начало моего водительского стажа приходится на 1978 год. Но это стаж официальный, неофициальный же начался лет на пять раньше. Пока отец пропадал на съемках или в командировках, я часто воровал нашу «Волгу». Бесхозная машина стояла у нас во дворе, я точно знал, где лежат ключи, да никто, собственно, и не думал их прятать. Папа не учил меня водить, хотя, конечно, сажал за руль, что-то объяснял, но «практиковался» я самостоятельно, колеся без его ведома по окрестным переулкам. Однажды я воспользовался нашей «Волгой», чтобы произвести впечатление на девушку, в которую был влюблен. Мы договорились встретиться у метро, а я подъехал на машине, усадил ее на переднее сиденье и попытался продемонстрировать чудеса скоростного вождения, после чего мою избранницу долго тошнило на лавочке.

В другой раз мой товарищ Денис Евстигнеев подбил меня поехать в аэропорт встречать какую-то его пассию. Но одно дело дворами и переулками передвигаться по окрестностям, совсем другое — выехать на автомагистраль, причем на нашей «Волге», которую, по крайней мере, когда мы ездили с отцом, многие постовые узнавали издалека. Однако Денис в категоричной форме заявил, что если мы не встретим эту девушку в аэропорту, то жизнь его закончена. И я пошел у него на поводу. Мы действительно ее встретили, отвезли домой, необходимое впечатление было произведено, меня никто не остановил, но… на обратном пути я помял крыло. Ситуация была совершенно катастрофическая — исправить, починить ничего было нельзя, и я находился в абсолютной панике. Я знал, что отец меня не накажет — он вообще меня никогда не наказывал и уж тем более не бил и даже подзатыльником не награждал. Но видеть боль на его лице, когда он всякий раз пытался до меня докричаться, а я все делал в точности наоборот, было просто невыносимо. Я готов был провалиться сквозь землю, так мне было неловко и стыдно за себя.

Оказавшись в таком тупике, я не придумал ничего лучшего, как на заднем пыльном стекле написать «Табаков — дурак» и оставить около помятого крыла некий тяжелый предмет, какую-то трубу. Как ни странно, это сработало: да, у папы была народная любовь, но было и другое. Не скажу что зависть, но какая-то ложка дегтя в бочке меда постоянно присутствовала.

Когда я уже был женат первым браком, во время одного вечернего чаепития папа вдруг неожиданно сказал: «Наверное, надо привезти тебе машину». Тогда его как педагога и режиссера часто приглашали за границу. Он достаточно часто уезжал, зарабатывал там деньги, которые выплачивали потом то ли чеками, то ли еще как-то.

Эта фраза меня буквально оглушила. Я, конечно, мог ожидать от папы многого, он меня баловал, привозил какие-то вещи, но что на меня вдруг свалится целый автомобиль, об этом я и думать не смел. Папа сказал, что уезжает на три недели в Финляндию, а оттуда позвонит и даст инструкции относительно автомобиля. И уехал.

Первую неделю я ходил по улицам, ловя себя на том, что оглядываюсь на каждую проезжавшую мимо машину. Я не мог спросить, о каком автомобиле идет речь, но мог думать о тех «Волгах», которые делали на экспорт, отправляли за рубеж, а через какое-то время их можно было ввезти обратно. У таких машин были совсем другие сборка, детали, и стоили они, конечно, других денег. Для меня это было что-то космическое. Но я пошел в своих фантазиях дальше. Я стал думать, что раз папа поехал в Финляндию, то почему это не может быть, например… «Фольксваген», сказал я себе и испугался этого слова.

Фото: РИА Новости

 

Время шло, а вместе с ним в моем гараже накапливалось все больше образов этого фантома, этой немыслимой машины, которая скоро ко мне приедет. В конце концов папа позвонил и велел прибыть в город Выборг — ближайший пункт к финской границе. Тесть вызвался помочь мне с перегонкой машины, поскольку была зима, скользко, путь неблизкий, и ехать вдвоем было надежнее. Всю дорогу туда я терзался насущнейшими вопросами: будет ли на машине зимняя резина, и если да, то какая? Шипованная она будет или нет?

В Выборге мы должны были ждать папу на вокзале, потому что там он собирался пересесть на поезд и ехать куда-то дальше. Поезд был ночным, мы с тестем стояли на темной привокзальной площади рядом с неработающим фонтаном, было зябко, неуютно, страшновато, но при этом ужасно адреналинисто, потому что вот-вот должен был подъехать мой автомобиль. Я готов был узнать его в каждой проезжавшей машине, но все они проносились мимо. Папа запаздывал, что было в традициях нашей семьи, а между тем времени до отправления поезда оставалось все меньше. Когда оставалось уже минут пять, я заметил вдалеке мерцающий желтый свет, и мне вдруг стало как-то не по себе, потому что в форме фар, в этом пучке желтого света я увидел нечто до боли знакомое. Я попытался отогнать от себя страшную мысль, сказав, что это, должно быть, не папа. Но в этот момент ко мне подъехала машина бледно-бледно-голубого цвета — не путать с небесно-голубым или лазоревым. Таким размытым цветом обычно красили больничные коридоры, и им же был покрыт, причем довольно плохо, автомобиль… «Москвич-2140». «М О С К В И Ч»! Нет, это, конечно, была довольно современная машина, наверное, даже в чем-то красивая. Но это была не «Волга» и, уж конечно, не «Фольксваген». Я не мог понять, почему именно этот автомобиль нужно было привезти из Финляндии! Тем не менее с застывшей гримасой я подхватил отцовские чемоданы, и мы побежали через весь перрон к его вагону. На ходу папа пытался объяснить мне, что одно колесо подстукивает, потому что резина была наварная, а балансировка никудышная.

И вот я ехал домой по скользкой дороге на этих наварных колесах, на первом моем личном автомобиле, и слезы заливали мне лицо, а я не мог их остановить. Я безумно себя жалел. Хотя почему, собственно? Кроме цвета — он и правда был размытый и неконкретный, — это был почти новый автомобиль, он ездил, у него был какой-то очень правильный двигатель и чудо-карбюратор.

Папа всегда был очень консервативен и до распада Союза ни разу не изменил «Волге». Хотя, как мне казалось, покупая маме «Жигули», он с видимым удовольствием и как-то очень залихватски ехал на этой компактной машинке: что-то напевал, барабанил пальцами, постукивал по рулю. Потом пришли времена, когда разные деятели культуры стали приобретать иностранные автомобили и поглядывать в сторону западной технологии. Но и тогда папа говорил, что советский человек должен ездить на советской машине и он тоже будет ездить на советской машине, потому что в противном случае ему тяжело будет объяснять обожающим его простым согражданам, почему он позволяет себе «такую роскошь». Когда СССР не стало, эта философия себя исчерпала, и папа стал пересаживаться на иностранные джипы, большие и громоздкие. В них он чувствует себя комфортно.

Фото: РИА Новости

 

Меня всегда потрясала папина беззаветная преданность тому делу и тому ремеслу, которым он занимается, и его совершенно искреннее непонимание, как другой человек может относиться к этому делу иначе.

У меня была уже вторая или третья машина, когда на заправках полностью исчез бензин. Купить горючее можно было только у «поливалок», которые продавали его канистрами. А поскольку гаража у меня не было, канистры эти хранились в багажнике моих «Жигулей» восьмой модели. Как-то летом мне нужно было срочно заехать в «Современник». Багажник под завязку забит канистрами с бензином, я стою на светофоре на пересечении бульваров и улицы Горького, обзор слева загораживает автобус. Зажигается зеленый, но автобус не трогается, а водитель начинает изображать что-то лицом, подавая мне какие-то знаки: как потом оказалось, со своей высоты он увидел «Жигули», которые на огромной скорости неслись в сторону центра, не обращая внимания на сигналы светофора, и пытался меня предупредить. Но я его не понял и нажал газ. «Жигули» я заметил в последний момент, когда столкновение было неизбежно. Я попытался проскочить, чтобы они влетели хотя бы не в мою дверь. Удар пришелся в заднее крыло и был настолько сильным, что мою машину отбросило на пешеходный переход, канистры посыпались из багажника, весь бензин растекся вокруг. Чудо, что он не загорелся. И чудо, что я единственный раз в жизни был пристегнут. Меня вытащили из машины и отвезли в Институт Склифосовского, потому что, хотя внешне я выглядел совершенно нормально, только порезал руку, мне было почему-то больно дышать. Кто-то вызвонил отца, и он очень быстро приехал, сбежав с какого-то совещания. Мне стали делать снимок и попросили вздохнуть. Я набрал воздуха в грудь и… начал терять сознание, обмяк. Меня подхватили под руки, и тут вошел отец. Ему сказали, что у меня сломано несколько ребер. Он посмотрел на меня, увидел, что я жив, задал пару вопросов врачам и, поняв, что все обошлось, заторопился уходить. Напоследок повернулся ко мне и сказал: «Да, Тоша, у тебя сегодня спектакль, так что не забудь попросить, чтобы прислали машину из театра, потому что тебе самому будет тяжело добраться». Сказал он это как-то впроброс, потому что мысли его были совсем в другом месте – он должен был бежать, но эти слова я запомнил на всю жизнь.

Я давно уже ездил на иномарках, у меня были и «Вольво», и «Сааб», но временами я все-таки выезжал на нашей «Волге». Я садился за руль всегда с каким-то трепетом и нежностью. Она уже плохо заводилась, фыркала, глохла, но все-таки ехала. Сейчас я пытаюсь вспомнить, куда же она делась. И мне все больше кажется, что она пропала в никуда. В гараже ее не было, а где она могла храниться, я тоже не понимаю. Ее не подарили и не продали. Она как фантом с этим вечным номером 00-58 испарилась из моей и папиной жизни и осталась лишь воспоминанием.

 

---

отсюда

Метки: Актёр, Антон Табаков, кинематограф, Литература, Олег Табаков, Папа купил автомобиль

Оставить комментарий

Вы вошли как Гость. Вы можете авторизоваться

Будте вежливы. Не ругайтесь. Оффтоп тоже не приветствуем. Спам убивается моментально.
Оставляя комментарий Вы соглашаетесь с правилами сайта.

(Обязательно)