“О чекистской доброте”
https://sun9-12.userapi.com/impg/hFMyQFhEUaiP1HMMGTgkqT1_NL3ve0nZJuxTiA/F8y1DAnh17c.jpg?size=600×430&quality=96&proxy=1&sign=578b2dcb8a0fefe0c47ce6f92167d0dc&type=albumИнтересный документ 1919-го года, в котором Губвоенревком разъясняет работникам ЧК, как следует вести работу с населением служившим белым на территориях, освобожденных от Колчака.О ЧЕКИСТСКОЙ ДОБРОТЕУтверждено ГубвоенревкомомОт 12 августа 1919 г.ЦИРКУЛЯРНОВ связи с поступившими от Уездных и Волостных Ревкомов ряда вопросов о том, как поступить с гражданами, служившими при господстве белых в Правительстве Колчака и принимавших те или иные репрессивные меры по отношению Советских работников, красноармейцев и их семейств. Также как поступать с теми гражданами, которые при отступлении белых банд оставили свои дома, имущество и ушли вместе с ними, а в настоящее время возвращающимися обратно в свои города, заводы, сёла и деревни.Ставя во главу угла вышеприведённые запросы Отдела Управления Губернией, Губернская Чрезвычайная Комиссия и Губернский отдел Юстиции предлагают всем уездным органам руководствоваться нижеследующими положениями:1. В целях укрепления власти Советов ни...
Читать далее 667 слов 79%.
Комментарий редакции
Данный комментарий создан автоматически с помощью ИИ:
Тезисы статьи от лица автора:
1. Губвоенревком в 1919 году утвердил инструкции для ЧК о гуманных подходах к гражданам, служившим белым.
2. Важно избегать репрессий и насилия против тех, кто возвращается с белыми, и опираться на достоверные источники.
3. Необходимо составлять списки виновных, однако не допускать сведения личных счетов и учитывать социальное положение при конфискации имущества.
4. Конфискация должна проводиться строго на основании свидетельств и присущей доброты, заботясь о неразрушении семейного хозяйства.
5. Практика показывает, что гуманный подход помогает быстрее завершить конфликты, что подтверждается примерами из истории.
Вывод:
Автор считает, что гуманный подход ЧК к лицам, служившим белым, был необходим для стабилизации общества и ускорения завершения гражданских конфликтов. Он подчеркивает, что предлагает альтернативу жестким мерам и зла, даже если это использовалось некоторыми недоброжелателями.
Вывод редакции:
Тезисы автора отражают сложный исторический контекст, в котором предполагался баланс между жесткими мерами и гуманизмом в условиях революции. Основные идеи статьи соответствуют подходам, использовавшимся в тот период, что подтверждает массовые исторические исследования о необходимости создания стабильности и быстрого восстановления после гражданских войн. Тем не менее, некоторые высказывания о гуманизме могут быть восприняты как оправдание репрессивных действий, которые имели место, поэтому важно помнить о многообразии исторических позиций на этот вопрос.
Редактор: 
mini4o
mini4o
Поделиться:
Записи на схожие темы
Я видел, как у матерей штыками выбивали из рук детей (1 фото)
Автор:
Отец Русской Демократии
04 ноября 2017 11:44
Сообщество : Военное
Источник: http://fishki.net/2422115-ja-videl-kak-u-materej-shtykami-vybivali-iz-ruk-detej.html © Fishki.net
Я видел, как у матерей штыками выбивали из рук детей. Я видел, как плакала соседская собака. Она сидела на золе соседской хаты. Одна… У нее были глаза старого человека…
“Через два дня, наверное, к нам на хутор зашла группа красноармейцев. Запыленные, потные, с запекшимися губами, они жадно пили воду из колодца. И как же они ожили… Как просветлели их лица, когда в небе появилось четыре наших самолета. На них мы заметили такие четкие красные звезды. «Наши! Наши!» – кричали мы вместе с красноармейцами.
Но вдруг откуда-то вынырнули маленькие черные самолеты, они крутились вокруг наших, что-то там трещало, гремело. Это как, знаете… Кто-то рвет клеенку или полотно… Но звук громче… Я еще не знал, что так издали или с высоты трещат пулеметные очереди. За падающими нашими самолетами потянулись красные полосы огня и дыма. Бабах! Красноармейцы стояли и плакали, не стесняясь своих слез. Я первый раз видел… Первый раз… Чтобы красноармейцы плакали… В военных фильмах, которые я ходил смотреть в наш поселок, они никогда не плакали.
А потом… Потом… Еще через несколько дней… Из деревни Кабаки прибежала мамина сестра – тетя Катя. Черная, страшная. Она рассказала, что в их деревню приехали немцы, собрали активистов и вывели за околицу, там расстреляли из пулеметов. Среди расстрелянных был и мамин брат, депутат сельского Совета. Старый коммунист.
До сих пор помню слова тети Кати: – Они ему разбили голову, и я руками мозги собирала… Они белые-белые…
Она жила у нас два дня. И все дни рассказывала… Повторяла…
За эти два дня у нее побелела голова. И когда мама сидела рядом с тетей Катей, обнимала ее и плакала, я гладил ее по голове. Боялся. Я боялся, что мама тоже станет белая…”
“Вспоминаются какие-то отрывки… Иногда – очень ярко… Как немцы приехали на мотоциклах… А мы спрятались… У меня еще было два маленьких братика – четыре и два года. Мы с ними спрятались под кровать и весь день просидели там. Пока они не перестали тарахтеть…
Я очень удивилась, что молодой фашистский офицер, который стал жить у нас, был в очках. А я себе представляла, что в очках ходят только учителя. Он жил с денщиком в одной половине дома, а мы – в другой.
Братик, самый маленький, у нас простыл и сильно кашлял. У него была большая температура, он весь горел, плакал ночами. Наутро офицер заходит на нашу половину и говорит маме, что если киндер будет плакать, не давать ему спать по ночам, то он его «пуф-пуф» – и показывает на свой пистолет. Ночью, как только брат закашляет или заплачет, мать хватает его в одеяло, бежит на улицу и там качает, пока он не заснет или не успокоится. Пуф-пуф…
Забрали у нас все, мы голодали. На кухню не пускали, варили они там только себе. Брат маленький, он услышал запах и пополз по полу на этот запах. А они каждый день варили гороховый суп, очень слышно, как пахнет этот суп. Через пять минут раздался крик моего брата, страшный визг. Его облили кипятком на кухне, облили за то, что он просил есть.
А он был такой голодный, что подойдет к маме: «Давай сварим моего утенка». Утенок у него был самой любимой игрушкой, он никому его раньше в руки не давал. Спал с ним.
Наши детские разговоры… Сядем и рассуждаем: если словить мышь (а их в войну развелось много – и в доме, и в поле), можно ли ее съесть? Едят ли синичек? Едят ли сорок? Почему мама не сварит суп из жирных жуков?
Не давали вырасти картошке, лазили в землю руками и проверяли: большая она или маленькая? И почему все так медленно растет: и кукуруза, и подсолнухи…
В последний день… Перед своим отступлением немцы подожгли наш дом. Мама стояла, смотрела на огонь, и у нее ни слезинки на лице. А мы втроем бегали и кричали: «Домик, не гори! Домик, не гори!» Вынести из дома ничего не успели, я только схватила свой букварь. Всю войну я спасала его, берегла. Спала с ним, он у меня всегда под подушкой. Очень хотела учиться. Потом, когда мы в сорок четвертом году пошли в первый класс, мой букварь был один на тринадцать человек. На весь класс.”
Иду из булочной… Получила дневной паек. Эти крохи, эти жалкие граммы… А навстречу мне бежит собака. Поравнялась со мной и обнюхивает – слышит запах хлеба. Я понимала, что это – наше счастье. Эта собака… Наше спасение!!
Я приведу собаку домой… Дала ей кусочек хлеба, и она за мной пошла. Возле дома еще кусочек ей отщипнула, она лизнула мне руку. Вошли в наш подъезд… Но по ступенькам она поднималась неохотно, на каждом этаже останавливалась. Я отдала ей весь наш хлеб… Кусочек за кусочком… Так добрались мы до четвертого этажа, а наша квартира на пятом. Тут она уперлась и не идет дальше. Смотрит на меня… Как что-то чувствует. Понимает.
Я ее обнимаю: «Собака миленькая, прости… Собака миленькая, прости…» Прошу ее, упрашиваю… И она пошла…
Очень хотелось жить… В Ленинграде много памятников, но нет одного, который должен быть. О нем забыли. Это – памятник блокадной собаке. Собака миленькая, прости…”
Аня Грубина, 12 лет:
“Я знаю, что человек может есть все. Люди ели даже землю… На базарах продавали землю с разбитых и сгоревших Бадаевских продовольственных складов, особенно ценилась земля, на которую пролилось подсолнечное масло, или земля, пропитанная сгоревшим повидлом. Та и другая стоили дорого. Наша мама могла купить самую дешевую землю, на которой стояли бочки с селедкой, эта земля только пахла солью, а соли в ней было мало. Один запах селедки. А ленинградские парки были бесплатные, и их быстро объедали. Радоваться цветам… Просто радоваться… Я научилась не так давно… Через десятки лет после войны…”
Юра Карпович, 8 лет:
“Я видел то, что нельзя видеть… Человеку нельзя. А я был маленький…
Я видел, как солдат бежит и как будто спотыкается. Падает. Долго царапает землю, обнимает ее…
Я видел, как гнали через деревню наших военнопленных. Длинные колонны. В рваных и обожженных шинелях. Там, где они стояли ночью, была обгрызена кора с деревьев. Вместо еды им забрасывали дохлую лошадь… Они рвали ее…
Я видел, как ночью пошел под откос и сгорел немецкий эшелон, а утром положили на рельсы всех тех, кто работал на железной дороге, и пустили по ним паровоз…
Я видел, как запрягали в брички людей. У них были желтые звезды на спине… Их погоняли кнутами. Весело катались…
Я видел, как у матерей штыками выбивали из рук детей. И бросали в огонь. В колодец… А до нас с мамой очередь не дошла…
Я видел, как плакала соседская собака. Она сидела на золе соседской хаты. Одна… У нее были глаза старого человека…
А я был маленький… Я вырос с этим…
Прошло много лет… Теперь я хочу спросить: а смотрел ли на это Бог? И что он думал…”
Это его Игры..
Кулаки по-дешёвке продавали крестьянам своё имущество и скот, а потом в кожаных куртках приходили их раскулачивать.