Американцы уходят из Ирака: будущее центра Ближнего Востока | Григорий Лукьянов и Руслан Сафаров

Краткие тезисы

- Вывод американских войск из Ирака — не одномоментное событие, а длительный и неоднократно прерывавшийся процесс. О сокращении присутствия США говорили ещё при Бараке Обаме и Дональде Трампе, однако военные, инструкторы, базы и подрядчики сохраняли значимое влияние. - Уход США в начале 2010-х стал одним из факторов дестабилизации, но не единственной её причиной: сокращение финансирования местных суннитских ополчений, слабость иракских институтов, межконфессиональные конфликты и ошибки Багдада создали условия для подъёма ИГИЛ (запрещённой в России террористической организации). - Американское присутствие было не только военным, но и экономическим. На войне зарабатывали не только нефтяные компании, но и огромная сеть подрядчиков: логистика, строительство, охрана, снабжение, обслуживание баз, частная безопасность. - Нефть не стала исключительно американским активом. После 2003 года на иракский рынок вошли западные, российские, китайские, корейские и другие компании. Однако нефтяные доходы остаются предметом борьбы между центральным правительством в Багдаде и властями Иракского Курдистана в Эрбиле. - Ирак не является «несостоявшимся государством». Несмотря на слабость институтов, коррупцию, автономию Курдистана и влияние вооружённых группировок, страна сохраняет работающую политическую систему, общую экономику, национальное самосознание и способность элит договариваться. - Сила современного Ирака — не в жёсткой вертикали власти, а в механизмах компромисса. Багдад представлен не как безусловный центр, диктующий волю регионам, а как пространство переговоров между шиитами, суннитами, курдами, меньшинствами, племенными группами и внешними игроками. - Шиитский Ирак не сводится к иранскому влиянию. Наджаф и Кербела — важнейшие мировые центры шиизма; авторитет аятоллы Али ас-Систани и иракских религиозно-политических движений создаёт самостоятельную иракскую линию, которая не всегда совпадает с интересами Тегерана. - Ирак оказался ареной противостояния Ирана, США, Израиля, Турции и арабских монархий. Вооружённые группы, иностранная разведывательная активность, удары и маршруты беспилотников превращают его территорию в уязвимое «пространство между конфликтами». - Никто из ключевых соседей не заинтересован в полном распаде Ирака, хотя многим выгодна его ограниченная слабость. Распад мог бы усилить терроризм, курдский сепаратизм, межконфессиональное насилие и борьбу за нефтяные ресурсы. - Багдад сохраняет потенциал посреднической столицы региона. Его исторический, культурный и религиозный вес позволяет Ираку быть площадкой для диалога — в частности, между Ираном и Саудовской Аравией.

Подробный вывод

Главная мысль беседы состоит в том, что Ирак нельзя понимать через простую формулу: «США ушли — Иран победил» или «после свержения Саддама страна окончательно разрушена». Реальность сложнее: Ирак пережил иностранное вторжение, демонтаж прежней государственности, межконфессиональную войну, подъём ИГИЛ, экономические кризисы и борьбу внешних сил — но не исчез как политическое и историческое целое. Американский вывод войск в этом контексте означает не автоматическое восстановление полного суверенитета. Военная база — лишь наиболее заметная форма влияния. Сохраняются финансовые связи, нефтяные контракты, военное обучение, дипломатическое давление, работа частных подрядчиков и зависимость части элит от внешней поддержки. Поэтому вопрос не только в том, сколько солдат останется на территории страны, а в том, сможет ли Багдад самостоятельно контролировать оружие, границы, экспорт нефти и решения вооружённых группировок. При этом авторы справедливо подчеркивают важную особенность иракской системы: после опыта саддамовского авторитаризма общество и элиты опасаются возвращения к модели, где столица управляет страной исключительно страхом и принуждением. Отсюда — медлительность, раздробленность и коррупционность нынешнего порядка, но также его определённая устойчивость. Слабая, но включающая многих игроков система порой оказывается менее разрушительной, чем сильная диктатура, которая удерживает единство лишь до первого серьёзного кризиса. Ирак остаётся сердцевиной Месопотамии — пространства между Тигром и Евфратом, одного из древнейших центров городской жизни, государственности, торговли и религиозной мысли. Его значение не сводится к нефтяным запасам. Наджаф, Кербела и Багдад обладают символическим капиталом, который не исчезает даже в годы войны. Как в человеческой психике травма не отменяет личность, а меняет способы её существования, так и Ирак после десятилетий потрясений не перестал быть собой: он ищет новую форму политического единства. Вместе с тем лекция рисует тревожную картину: страна рискует остаться не субъектом региональной политики, а удобным буфером, где другие государства ведут борьбу чужими руками. Подлинное восстановление Ирака возможно лишь при сочетании нескольких условий: 1. укреплении общенациональных институтов без возврата к диктатуре; 2. ограничении автономии вооружённых групп и восстановлении монополии государства на применение силы; 3. справедливом распределении нефтяных доходов между Багдадом, Курдистаном и регионами; 4. снижении зависимости от внешних военных покровителей; 5. сохранении межконфессионального компромисса как альтернативы новой гражданской войне. Некоторые конкретные оценки, даты и описания военных эпизодов 2025–2026 годов в беседе стоит воспринимать как позицию участников и при необходимости отдельно сверять по независимым источникам. Но общий аналитический вывод выглядит убедительно: для Ближнего Востока опасен не просто «сильный» или «слабый» Ирак, а Ирак, лишённый возможности самостоятельно определять свою судьбу. И, пожалуй, главный вопрос здесь шире геополитики: может ли народ, переживший столько внешнего насилия и внутренних расколов, обрести единство не через страх перед сильной властью, а через осознанное согласие жить вместе?