Андрей Школьников: Когда деньгами и стадом баранов вопрос не решить
Процесс эволюции человеческого общества можно рассматривать как усложнение основных, взаимосвязанных факторов: технологии, общественные отношения, уровень интеллекта (медианный и отдельных децилей) и духовная жизнь. Гармоничное развитие требует баланса, поступательного движения по всем направлениям, стремления минимизировать разрывы. Достичь последнего непросто, всегда есть соблазн сконцентрироваться на технологиях для рывка (Западные цивилизации) или наоборот, законсервировать любые изменения до полной и избыточной готовности общества (Восточные цивилизации).
Пассионарные, обладающие доступом к ресурсам, нечуждые опережающему развитию и экспансии народы получали преимущество в рамках исторического процесса, а если они ещё могли поддерживать эти качества во времени, то создавали мощные державы и империи. У оказавшихся в орбите притяжения других народов было мало вариантов выживания и сохранности, одни принимали правила игры, становясь частью нации, но сохраняя индивидуальность (народы Поволжья в России), другие отказывались от изменений, боясь потерять себя (Средняя Азия).
Поведение последних подобно купцам уездных городов, что давали взятки железнодорожным компаниям, чтобы те не проводили через них пути. Многие окраинные народы, отколовшиеся от Советской России, с ожесточением и упорством 30 лет избавлялись от проклятого наследия, уничтожая оставленные “агрессорами” заводы, институты, школы, театры и музеи, восстанавливая посконный порядок предков, подбираясь к уничтожению электричества и канализации.
В прошлые эпохи демографический фактор помогал исправлять подобные ошибки, но времена изменились. В условиях общемирового падения рождаемости, когда даже в исламских странах индекс фертильности стремительно валится к уровню воспроизводства и ниже, так в Турции по состоянию на 2025 г. уже 1,39, а без курдских районов ниже 1,0, а также тренда на плотно закрытые границы на несколько поколений, шанса исправить уже не будет.
Представители многих, оказавшихся в зоне притяжения имперской нации народов, сами отказывались от внутренней конкуренции. Вместо того, чтобы эволюционировать и усложнять себя, они замыкаются, закрываются и создают сознательные препятствия для образования, развития и интеграции молодёжи. Получается современный извод гетто, что изначально были предназначены не столько для защиты от чужаков, сколько для того, чтобы не дать своим встраиваться в общество и уходить из общины. Вот и происходит создание диаспор, культивация параллельных структур, криминала, ухода от налогов, коррупции и т.д.
По внешним проявлениям такие диаспоры подобны хроническим болезням, когда организм нации силён, их не видно и не слышно, так как иммунитет (силовые структуры и общественные настроения) работают хорошо. Стоит обществу лишь ослабнуть – симптомы проявляются во всей красе, отравляя организм. Поведение представителей диаспор, именно диаспор, а не народов, специфично. Понимая, что против всего общества они ничего сделать не могут, они бьют исподтишка, собираются толпой против одного, всегда ищут слабое звено, которое можно коррумпировать и т.д. Про гонор, самомнение и прочие, отнюдь не украшающие мужчин черты и манеры поведения говорить не приходится.
Ещё раз стоит подчеркнуть, что данное поведение является характерным не для народа, а для далеко не лучших, сбивающихся в полукриминальные структуры групп. От подобного страдали во все времена, старики стремились сохранить власть, сознательно ограничивая развитие детей, превращая их в необразованных и озлобленных аутсайдеров, которыми легко управлять, рассказывая про избранность и традиции.
В настоящее время Россия выздоравливает от болезней, происходит укрепление организма, вывод и очищение от накопившихся внутри токсинов. Различные хронические болезни будут вынуждены отступать, а некоторые имеют все шансы оказаться излечёнными, особенно когда с Победой вернутся многие сотни тысяч фронтовиков, нашедших себя и поднявших пассионарность. В этих условиях диаспорам следовало бы спрятаться и не привлекать внимание, выцеплять по одному более не выйдет, своим поведением они будут выставлять себя чужаками и противниками всего общества.
К тому же в России активно происходит смена элиты, постепенно уходящим на покой 70-летним на смену приходят: «резервисты», «наследники» и «дерзкие полковники», по большей части им 35-40 лет, хотя есть и старше, что не принципиально, они все обладают схожим мировоззрением. За их спинами фронт, тыл, большие задачи и ответственность, они взрослели в момент распада СССР и изгнания русских с бывших окраин. Население последних для них отнюдь не «свои», а попытки спекуляций на советской ностальгии однозначно идентифицируются как манипуляции и вызывают гнев. Излишне говорить, что это приведёт к серьёзному пересмотру политики страны в ближайшие годы.
Новая элита будет опираться на близких по духу, образу мысли и мировоззрению сверстников, им будут не нужны и неинтересны авторитеты прошлой эпохи, даже если те молоды физически. Смена поколений грядёт не только в элите, но и среди мыслителей, концептуалистов, настоящих «властителей дум», а не медийных, публичных и раскрученных персонажей, что в лучшем случае являются харизматичными риторами. Речь идёт о новом поколении, что будет на несколько десятилетий выступать в роли Изборского клуба, какими бы были его члены, если бы были приближены к власти, не концентрировались на ругани с либералами, не грезили о постах, а думали и работали.
Следующий извод мыслителей будет из тех, кому в своём большинстве сейчас 40-45 лет, те кто старше 50 должны были давно раскрыться, а их нет, кто младше 35 не смогут в силу малого опыта, тяжёлого наследия ЕГЭ и болонской системы, что сильно попортили мышление. Уже сейчас при желании можно очертить круг тех кто будет среди первых в этом поколении. С одной стороны, их немного, но и не так и мало.
Исходя из этого надо было очень постараться, чтобы на пустом месте превратить в принципиальных, жёстких и злопамятных врагов Алексея Чадаева и Семёна Уралова, которые теперь будут очень долго, основательно и жестоко троллить, формируя на уровне общества и элиты России образ места, где можно найти самых лучших и элитных баранов. И в этом они будут не одиноки, не забываем про корпоративную, цеховую солидарность.
Члены и покровители диаспор, привыкшие запугивать, бить толпой одиночных, но встроенных в систему индивидов, подкупая, шантажируя и угрожая вышестоящим, тут допустили серьёзную ошибку: «Волхвы не боятся могучих владык, А княжеский дар им не нужен; Правдив и свободен их вещий язык И с волей небесною дружен». Угрозы и шантаж срабатывали против депутатов, чиновников, завязанных на центральное телевидение риторов, ну или ещё каких трусливых плюшевых мишек, но не в данном случае. Браво!
И, да, надеюсь, через некоторое время «гении» осознают глубину кроличьей норы и попробуют договориться привычным способом, т.е. деньгами и/или баранами, после чего мы все насладимся новой волной стёба…
Андрей Школьников
Комментарий редакции
Краткие тезисы статьи
1. Развитие общества зависит от баланса технологий, социальных отношений, интеллекта и духовной жизни. Перекос в одну сторону ведёт к уязвимости. 2. Историческое преимущество получают народы и государства, которые способны к усложнению, экспансии, адаптации и долгому удержанию ресурсов. 3. Автор противопоставляет два ответа малых народов на включение в большую цивилизацию: - интеграцию с сохранением культурной специфики; - замыкание, отказ от модернизации и страх утраты идентичности. 4. Демографический спад делает последствия ошибок развития более тяжёлыми: в прошлом деградировавшие сообщества могли восстановиться за счёт высокой рождаемости, теперь этот механизм ослабевает. 5. Автор отделяет народы как таковые от диаспорных полукриминальных структур, утверждая, что последние могут препятствовать образованию и интеграции молодёжи, создавать параллельные институты, коррупционные и теневые связи. 6. Россия описывается как государство, проходящее через укрепление институтов и смену элит, в том числе под влиянием военного опыта и прихода нового поколения управленцев. 7. Конкретный конфликт вокруг Алексея Чадаева и Семёна Уралова трактуется как стратегическая ошибка неких диаспорных акторов: попытка давления на публичных интеллектуалов, по мысли автора, приведёт к обратному эффекту — долговременной репутационной войне. 8. Главный публицистический вывод текста: деньги, давление, связи и привычные неформальные сделки не работают там, где возникает ценностный и символический конфликт.Как устроена логика текста
Текст строится не как строгое исследование, а как политико-философская публицистика. В нём соединены несколько уровней: - цивилизационная теория; - демографический прогноз; - рассуждение о миграции, интеграции и диаспорах; - образ будущей российской элиты; - реакция на конкретный, но не вполне раскрытый конфликт. Это важно: автор делает широкие исторические выводы из относительно узкого текущего эпизода. Такой приём характерен для публицистики: частный случай превращается в знак эпохи.Сильные стороны текста
1. Акцент на интеграции, а не на происхождении
Содержательно важнее всего оговорка автора: проблема, по его версии, не в «народах», а в закрытых и полукриминальных группах, которые используют этническую солидарность как инструмент контроля, извлечения выгоды или защиты от закона. Это принципиальное различие. Этническое происхождение само по себе не говорит ни о лояльности, ни о преступности, ни о способности человека к интеграции. Но любая среда — русская, армянская, таджикская, чеченская, еврейская, британская или иная — может порождать закрытые сети взаимного прикрытия. В этом смысле проблема не этническая, а институциональная: допускает ли государство существование параллельных правил?2. Верная интуиция о цене закрытости
Автор точно указывает на риск, когда старшие внутри общины удерживают молодёжь в зависимости: ограничивают образование, внушают страх перед «чужими», запрещают социальную мобильность и подменяют реальную культуру культом обиды или исключительности. Подобный механизм известен не только в этнических диаспорах. Он возникает в религиозных сектах, криминальных сообществах, кланах, радикальных политических движениях и даже в некоторых корпоративных системах. Там, где человеку запрещают самостоятельно выбирать образование, профессию, круг общения и лояльность закону, формируется не сохранение традиции, а воспроизводство зависимости. Традиция, которая не позволяет человеку стать сильнее и свободнее, постепенно превращается из корня в цепь.3. Внимание к демографии
Снижение рождаемости действительно меняет историческую картину. Общества с низкой фертильностью стареют, испытывают нехватку работников, вынуждены пересматривать миграционную и семейную политику. Ошибки в образовании, интеграции и развитии регионов становятся более болезненными, поскольку их труднее компенсировать новым поколением. Но конкретные цифры, приведённые в тексте — например, о Турции и особенно о фертильности «без курдских районов», — требуют отдельной проверки по официальной статистике и понятной методике. Демография важна именно тогда, когда её не превращают в лозунг.4. Мысль о том, что не всё покупается
Финальная формула о деньгах и баранах — это, по сути, не о бытовой коррупции, а о границе инструментального мышления. Есть конфликты, где человек или группа пытаются решить всё через сделки, угрозы, влияние, подарки, связи. Но если спор уже стал вопросом достоинства, идентичности, репутации и публичной справедливости, привычный торг может лишь усугубить ситуацию. Это напоминает психологический закон: пока конфликт воспринимается как спор об интересах, возможен компромисс; когда он становится спором о статусе и унижении, рациональные сделки перестают работать.Проблемные места и риски аргументации
1. Слишком широкие обобщения
Противопоставление «Запада» как цивилизации технологического рывка и «Востока» как цивилизации консервации — эффектно, но чрезмерно упрощено. История Китая, Японии, Индии, Османской империи, России, Европы и исламского мира гораздо сложнее. Например: - Япония в эпоху Мэйдзи продемонстрировала ускоренную модернизацию; - Китай сегодня сочетает традиционализм с технологической экспансией; - западные общества могут быть крайне инерционными в социальных институтах; - Россия исторически соединяла европейские технологии, восточную государственную логику и собственную культурную траекторию. Такие схемы полезны как первое приближение, но опасны, если ими объяснять конкретных людей и реальные политические решения.2. Биологические метафоры создают опасный эффект
Сравнение диаспор с «болезнями», «токсинами» и «хроническими инфекциями» эмоционально сильно, но интеллектуально рискованно. Оно незаметно сдвигает разговор: - от анализа конкретных преступлений — к подозрению по групповому признаку; - от ответственности личности — к коллективной вине; - от работы институтов — к логике «очищения организма». Государство должно быть сильным не потому, что оно ищет «чужих», а потому, что оно одинаково применяет закон к своим и приезжим, к бедным и влиятельным, к одиночному нарушителю и к организованной сети. Иначе борьба с криминалом превращается в борьбу с образом врага, а образ врага почти всегда шире реальной угрозы.3. Недостаток проверяемых данных
В тексте содержатся серьёзные утверждения: - об уничтожении инфраструктуры и институтов на постсоветском пространстве; - о системной криминальности части диаспор; - о скорой смене элит; - о политических взглядах будущих управленцев; - о последствиях возвращения большого числа фронтовиков. Но между утверждением и доказательством остаётся большой промежуток. Для убедительного анализа нужны хотя бы: - данные о преступности с поправкой на возраст, пол, доход и статус занятости; - сведения о налоговой дисциплине и теневой занятости; - показатели владения русским языком, школьной успеваемости и профессиональной интеграции; - статистика натурализации, межрегиональной мобильности, доли смешанных браков; - конкретные кейсы коррупционных и криминальных сетей, доведённые до суда. Без этого текст остаётся сильным по интонации, но спорным по доказательности.4. Переоценка поколения как гарантии перемен
Автор возлагает большие надежды на поколение управленцев 35–45 лет и на людей с опытом фронта, тыла, кризиса и ответственности. Такой опыт действительно может формировать дисциплину, реализм и нетерпимость к пустой риторике. Однако сам по себе возраст не делает элиту ни мудрой, ни честной, ни компетентной. История знает молодых реформаторов, которые строили сильные институты, и молодых радикалов, которые создавали новые формы произвола. Как и поколение старших может быть одновременно источником косности и хранителем опыта. Решающим является не паспортный возраст, а качество институтов: отбор кадров, ответственность, независимость профессиональной экспертизы, способность признавать ошибки и исправлять их.Подробный вывод
Статья выражает понятную тревогу: государство, особенно переживающее тяжёлый исторический период, не может безразлично относиться к закрытым сообществам, теневым экономическим связям, этническому прикрытию преступности, коррупции и отказу от интеграции. Эта тревога не обязательно является ксенофобией — если она направлена не против происхождения людей, а против конкретных практик беззакония, принуждения и создания параллельной власти. В своём здоровом виде эта позиция означает следующее: - закон един для всех; - язык, образование и участие в общей гражданской жизни важнее клановой замкнутости; - преступление не должно получать оправдание через этническую, религиозную или семейную солидарность; - государство обязано защищать тех молодых людей внутри любых общин, которым не дают учиться, работать и свободно строить свою жизнь; - культурное своеобразие имеет право на существование, пока оно не требует отказа от общих правил страны. Но текст становится слабее там, где общественные процессы объясняются почти исключительно через образ «болезни», «диаспоры» и грядущего «очищения». Реальная сила общества не в том, чтобы найти удобную группу для коллективного обвинения. Она в способности различать: где культурная автономия, где обычная человеческая взаимопомощь, где консерватизм, где криминальная сеть, а где — просто страх и бедность, порождающие закрытость. В этом смысле интеграция — не растворение человека в безликой массе. Это ситуация, при которой человек может сохранить язык семьи, память предков, религию и привычки, но при этом признаёт общую правовую реальность, говорит с обществом на одном гражданском языке и не считает насилие, взятку или клановое давление допустимым способом защиты «своих». Главная мысль текста можно сформулировать спокойнее, без публицистического ожесточения: там, где общество и государство не оставляют пространства для параллельного права, криминальные посредники теряют силу; а там, где государство слабо, любая закрытая сеть — этническая, корпоративная, чиновничья или криминальная — начинает подменять собой закон. И тогда вопрос не только в том, можно ли решить конфликт деньгами. Глубже вопрос звучит так: что делает общество единым — страх перед чужим, общая выгода или свободно принятая всеми справедливость?