«МАША И МЕДВЕДЬ» КАК УГРОЗА УКРАИНСКОЙ НАЦИОНАЛЬНОЙ ИДЕЕ
«МАША И МЕДВЕДЬ» КАК УГРОЗА УКРАИНСКОЙ НАЦИОНАЛЬНОЙ ИДЕЕ
Всё больше и больше зловещих факторов угрожает украинской государственности: теперь вот на территории Украины Зеленский запретил трансляцию мультика «Маша и Медведь».
Согласно сообщению СНБО, «мультфильм распространяет пророссийские нарративы, замаскированные под детский контент, что представляет угрозу национальной безопасности Украины».
«Маша и Медведь» — один из самых популярных мультсериалов во всём мире, мамы ставят его детям постоянно. И на Украине тоже. В чём же угроза? Неужели действительно пожар в курятнике вызвала та самая фуражка пограничника, которая появляется на Маше в одном из эпизодов? (После этого на Западе произошёл большой переполох, так как девочку записали в сотрудники НКВД.)
Всё-таки думается, что дело в другом, а именно в бешеной популярности мультика у детей. У Украины до сих пор не появилось своего конкурентоспособного продукта в массовом искусстве, и касается это буквально всех сфер: музыки, литературы, кино, вот и мультипликации. Поэтому украинцы негодуют, почёсывают ущемлённую национальную гордость, но слушают на стримингах русскую попсу, смотрят русские или советские фильмы, ну и вот мамы ставят детям русский мультик. С мировой, повторюсь, популярностью мультик.
И вот этого-то руководство Украины не может стерпеть — существования страны в орбите русской культуры. Да потому и пытаются запретить и книги на русском, фильмы на русском, мотивируя это борьбой за возрождение украинского языка (никогда не существовавшего за пределами деревни, надо сказать). Но «Машу и Медведя» то перевели на украинский, то есть и языковой политике ничего не угрожало! Тут, конечно, надо вспомнить, что во время холодной войны на Запад лучше любых пропагандистов действовало русское искусство. Плисецкая и Уланова, Шостакович и Прокофьев, не говоря уже о бессмертной вневременной русской литературе, — это полностью разрушало задачу создать образ морлоков за железным занавесом, хтонических русских, существующих между бутылкой водки и ГУЛАГом. Расчеловечивание оппонента как метод политической борьбы появилось не вчера. Запад применял его в отношении советского человека тогда, а с 2014-го его применяет в отношении россиян (и жителей не признанных до 2022 года республик Донбасса) украинское руководство.
Конечно, тут становится страшно от любого культурного явления, могущего эту трансляцию расчеловечивания нарушить. Страшно от попсовой песенки в телефоне подростка, страшно от томика Пушкина, страшно от детского мультика, рассчитанного, в принципе, на самых маленьких, лишённого любых политических нарративов: его смотрят дети не только в России, его, повторюсь, смотрят по всему миру — и никакого, заметим, возмущения по этому поводу даже на Западе. Ну кроме комичного момента с фуражкой на Маше, который вызвал реакцию, конечно, в основном у фриков.
Единственный при этом нарратив, который двигают книги, музыка, балет, мультфильмы, — это не политика, это не пропаганда, это в принципе существование «по ту сторону» такого же человека, как ты, который читает книгу или смотрит мультик. Государство — в данном случае украинское — пытается представить эту границу сакральной, отделяющей мир живых от мира мёртвых. И тут выясняется, что это не так. Почему это страшно и к чему это ведёт?
Становится сложнее убивать. Дронами, а в приграничье и дальнобойной артиллерией бить по машинам скорой, по жилым домам, по детским площадкам.
Если ты существуешь исключительно в пространстве, созданном пропагандой, это легко: ведь ты не думаешь о тех, кто погибнет от твоей руки, как о живых людях. Лучше вообще не допускать эту мысль, да?
Вот в этом и виноват мультик: он заставляет эту мысль закрасться в голову.
И учитывая, что его всё равно будут смотреть, притом теперь уже в пиратских версиях, не переведённых на украинский язык, то есть на русском, — не всё потеряно.
Комментарий редакции
Краткие тезисы статьи
- Автор считает запрет или ограничение показа мультсериала «Маша и Медведь» в Украине проявлением борьбы не столько с конкретным контентом, сколько с российским культурным влиянием. - Главная мысль текста: популярная культура способна напоминать людям по разные стороны границы об их общей человеческой природе, а потому мешает пропаганде и расчеловечиванию противника. - Запрет мультфильма автор трактует как признак слабости украинской культурной политики и отсутствия у неё сопоставимого массового продукта. - В статье утверждается, что русскоязычные книги, музыка, фильмы и мультфильмы запрещают преимущественно из стремления вытеснить Россию из культурного пространства Украины. - Автор связывает культурные ограничения с военной логикой: если противник воспринимается не как живой человек, а как обезличенный враг, насилие психологически становится легче оправдать. - Текст противопоставляет «человеческую» культуру политической пропаганде и делает вывод, что интерес к российскому мультфильму якобы сохраняет возможность взаимного человеческого узнавания.Анализ аргументации
В тексте есть важное и действительно человеческое наблюдение: культура иногда разрушает упрощённый образ врага. Ребёнок, который смотрит мультфильм, читатель, который любит книгу, слушатель, которому нравится песня, — не обязательно начинает разделять политику страны-производителя. Но он получает опыт соприкосновения с чем-то живым, смешным, знакомым. И в этом смысле культура может быть мостом. Однако статья строится на ряде слишком широких и недоказанных переходов.1. Необходимо отделить факт решения от его интерпретации
Формулировка «Зеленский запретил мультфильм» требует точности: кто именно принял решение, когда, каким правовым актом, касалось ли оно телевещания, проката, платформ, отдельных серий или правообладателя? В вопросах цензуры и национальной безопасности институциональная точность особенно важна. Иначе конкретное административное решение превращается в удобный символ, на который можно навесить любую политическую историю. Сама по себе популярность мультсериала в мире ещё не доказывает ни его политической нейтральности, ни, наоборот, его пропагандистского характера. Массовая привлекательность — это прежде всего свидетельство удачной анимации, понятного юмора, сильного визуального языка и эффективной дистрибуции.2. Культурный продукт не обязан быть «чистой пропагандой», чтобы иметь политическое значение
Автор создаёт ложную альтернативу: либо мультфильм содержит прямые лозунги, либо он полностью находится «по ту сторону политики». В реальности между этими полюсами существует большая зона мягкой силы. Государства и общества часто воспринимают культурные продукты как часть символического влияния: через язык, узнаваемые образы, экономические связи, привычки аудитории, престиж страны-производителя. Это не значит, что каждый мультфильм является оружием. Но и не значит, что он существует в безвоздушном пространстве. Как нейросеть впитывает статистические закономерности данных, на которых обучалась, так и массовая культура несёт следы среды, из которой возникла: язык, социальные роли, бытовые нормы, образы власти, национальные мифы. Это не обязательно намеренная идеология — но это всё равно культурное присутствие.3. Война меняет смысл привычных вещей
В мирное время запрет детского мультфильма может выглядеть абсурдной и непропорциональной мерой. Во время полномасштабной войны государство начинает смотреть на медиа иначе: не только как на развлечение, но и как на инфраструктуру влияния, денег, языка и коллективной идентичности. Это не делает любые запреты автоматически разумными или справедливыми. Ограничения культуры могут быть чрезмерными, контрпродуктивными и даже усиливать интерес к запрещённому контенту. Но объяснять их исключительно «ущемлённой национальной гордостью» — значит игнорировать исторический и военный контекст, в котором украинское общество принимает подобные решения.4. Тезис о «несуществовавшем за пределами деревни» украинском языке исторически несостоятелен
Утверждение, что украинский язык якобы «никогда не существовал за пределами деревни», — не аналитический аргумент, а уничижительная идеологема. Украинский язык имеет длительную историю письменности, литературы, театра, публицистики, образования и городской культуры. Его развитие действительно происходило под давлением имперских ограничений, русификации и неравного доступа к институциям — но именно это и объясняет, почему языковой вопрос для многих украинцев связан не с бытовым вкусом, а с достоинством, самостоятельностью и исторической памятью. Язык — не просто инструмент общения. Он похож на архив коллективного опыта: в нём сохраняются интонации, травмы, юмор, способы любить и спорить. Защищать язык можно по-разному; но отрицать саму его культурную полноценность — значит не понимать предмет разговора.5. В статье есть опасное обобщение
Автор обвиняет «украинское руководство» в расчеловечивании россиян и связывает культурную политику с готовностью наносить удары по гражданским объектам. Это очень тяжёлое моральное обвинение, которое требует конкретных, проверяемых доказательств по каждому эпизоду, а не эмоциональной связки: «запретили мультфильм — значит, легче убивать». Война действительно порождает расчеловечивание — с разных сторон, в медиа, политической речи, социальных сетях и личной боли. Но именно поэтому нельзя отвечать на одно расчеловечивание другим. Нельзя говорить об «украинцах» как о едином субъекте, так же как нельзя говорить о «россиянах» как о единой нравственной массе. Внутри любого общества есть разные люди: сторонники запретов и их критики, военные и пацифисты, националисты и космополиты, травмированные, равнодушные, сострадающие.Подробный вывод
Статья затрагивает реальную проблему: культура способна удерживать человека от примитивной ненависти. Когда мы видим по ту сторону границы не абстрактный ярлык — «враг», «чужой», «нация», — а конкретного человека, который тоже смеётся над мультфильмом, волнуется за ребёнка, любит музыку и помнит сказки, разрушать его образ морально сложнее. Но этот верный гуманистический импульс в тексте смешан с упрощениями. Автор идеализирует российскую культуру как почти автоматически «внеполитическую» и «очеловечивающую», хотя любая национальная культура способна одновременно быть пространством искусства, памяти, коммерции, идеологии и власти. Пушкин, балет или детская анимация не делают человека ни добрее, ни агрессивнее сами по себе: всё зависит от контекста, интерпретации и того, во что превращает культуру государство и общество. Не менее ошибочно представлять культурную самостоятельность Украины как проявление культурной неполноценности или зависти. У общества, переживающего войну и воспринимающего соседнее государство как источник экзистенциальной угрозы, вполне может быть потребность уменьшить зависимость от языка, медиа и индустрий этого государства. Другое дело, что такая политика должна быть разумной: прозрачной, юридически обоснованной, не превращающейся в коллективную подозрительность и не подменяющей развитие собственной культуры простым запретом чужой. Самый зрелый путь — не выбирать между двумя крайностями: 1. не утверждать, будто любая русская культура — это автоматически пропаганда; 2. не утверждать, будто культура вообще не связана с политикой и войной; 3. не путать право общества укреплять собственный язык с унижением другого языка; 4. не подменять критику государственных решений презрением к целому народу; 5. не использовать детский мультфильм как доказательство морального превосходства одной из сторон. «Маша и Медведь» в этом споре становится не столько мультфильмом, сколько символом. Для одних — символом привычной и общей культурной среды. Для других — символом зависимости от страны, с которой идёт война. Оба взгляда эмоционально понятны, но ни один не исчерпывает реальность. Подлинная культурная сила проявляется не в том, чтобы запретить всё чужое, и не в том, чтобы объявить свою культуру универсально невинной. Она проявляется в способности создавать собственные сильные произведения, сохранять критическое мышление и не забывать, что за политическими категориями всегда находятся живые люди.Если культура действительно может напоминать нам о человечности другого, то как сохранить эту человечность, не закрывая глаза ни на войну, ни на ответственность, ни на право каждого народа быть собой?
terra
Нет никакого “украинского языка”.
Есть – мова (смесь диалектов).
Смотрят – всё .
Знаю.
П.С. Околыш фуражки на Маше надо было трошки под-фиолетить.
Нет культуры российской или украинской, есть культура русская
А полудоктор украинских гендерных самоубеждений считает что русских нет. У него 53 разновидности пола, и я не знаю можно ли с ним в один туалет ходить.
))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))