Границы познания: от очевидности к диалектике

1. Мир, в котором всё понятно

Есть два способа смотреть на реальность, каждый из которых кажется своему стороннику настолько очевидным, что сам вопрос "а откуда ты это знаешь?" звучит почти неуместно.

Первый способ — материалистический. Мир состоит из вещества: атомов, полей, энергии. Сознание — это то, что делает достаточно сложно устроенный мозг; мысль — электрохимический процесс; переживание счастья или боли — узор возбуждения нейронов. Всё остальное — метафора, красивая, но не более чем метафора. Эта картина настолько срослась с обыденным здравым смыслом технологической эпохи, что кажется не гипотезой, а просто описанием того, что есть на самом деле.

Второй способ — идеалистический. Реальность как таковая, вне восприятия, — понятие пустое, потому что о ней невозможно ничего сказать, не привлекая того, кто её воспринимает. Стол существует для меня как ощущение твёрдости, цвета, формы; убери восприятие — и не останется ничего, что можно было бы назвать столом. Сознание здесь не продукт мира, а то, через что вообще возможен какой-либо мир.

Обе позиции обладают редким свойством: внутри себя они логически замкнуты и психологически убедительны. Материалисту идеализм кажется наивным бегством от фактов — как можно отрицать вещество, из которого сделан твой собственный мозг? Идеалисту материализм кажется наивной догмой — как можно постулировать вещество, само существование которого мы знаем только через восприятие?

Проблема в том, что обе стороны используют слово "очевидно" не в значении "мы это исследовали и подтвердили", а в значении "мы не можем помыслить иначе". Это разные вещи. Очевидность здесь — не итог познания, а его отсутствие: точка, где вопрос ещё не был всерьёз задан. Прежде чем спорить, что первично — материя или дух, — стоит задать более скромный, но куда более острый вопрос: а как вообще возможно знание о чём бы то ни было? Что происходит в тот момент, когда некто узнаёт нечто о реальности — будь то реальность вещества или реальность сознания?

Именно с этого вопроса начинаются первые трещины в казавшейся монолитной картине.

2. Первая трещина: реальность, которая отвечает не всегда одинаково

Возьмём один из самых простых экспериментов в физике элементарных частиц — измерение спина. Не вдаваясь в математику: у некоторых частиц есть свойство, которое можно грубо представлять как "направление вращения" — вверх или вниз. Если направить пучок таких частиц через специальный магнит (в физике это называется опытом Штерна–Герлаха), то каждая отдельная частица отклонится либо в одну сторону, либо в другую. Ничего удивительного пока нет.

Удивительно другое. Если частица заранее была подготовлена в некотором "промежуточном" состоянии — условно, направлена не строго вверх и не строго вниз, а под углом, — то при измерении она всё равно даёт только один из двух ответов: либо вверх, либо вниз. И какой именно ответ будет дан в конкретном случае, современная физика не может предсказать точно — только вероятность. При этом внутри частицы нет никакого скрытого механизма, монетки, которая заранее "решила", куда упасть: эксперименты, поставленные специально для проверки этой идеи, показывают, что такого скрытого механизма нет. Природа просто устроена так, что до измерения вопрос "вверх или вниз" не имеет определённого ответа, а в момент измерения — уже имеет.

Важно сразу отвести неверную, но популярную трактовку. Это не означает, что "сознание наблюдателя творит реальность", как иногда упрощают в популярной литературе. Происходит вполне физическое взаимодействие: частица сталкивается с прибором, прибор — макроскопический объект, состоящий из огромного количества атомов, — необратимо меняет своё состояние, и это изменение мы читаем как результат. Никакого "взгляда, порождающего мир", здесь нет. Есть просто более скромный, но и более тревожащий факт: сама реальность на фундаментальном уровне не обязана быть полностью определённой заранее. Она содержит подлинную неопределённость, которая исчезает только в момент физического взаимодействия.

Для наивного материализма это — первая трещина. Материалистическая картина обычно молчаливо предполагает, что мир — это огромный часовой механизм: если бы мы знали положение и состояние всех частиц, мы могли бы в принципе предсказать всё. Квантовая механика говорит, что это не так даже в принципе, а не просто "пока не так, потому что мы недостаточно всё измерили". Мир оказывается менее прозрачным для разума, чем казалось.

Но здесь же появляется и первый намёк на следующий уровень сложности. Если для того, чтобы неопределённость превратилась в определённость, требуется взаимодействие с прибором, — то, значит, само понятие "взаимодействия" уже подразумевает какое-то разделение на "то, что измеряют" и "то, чем измеряют". Это разделение мы вводим негласно, как само собой разумеющееся. А так ли оно само собой разумеется? Чтобы ответить, полезно посмотреть на область, где взаимодействия в физическом смысле нет вовсе, — на математику.

3. Вторая трещина: два разных способа быть объективным

В математике происходит нечто устроенное совершенно иначе, чем в физике. Когда математик доказывает, что дважды два равно четырём, само это доказательство никак не воздействует на то, что доказывается. Арифметика не "меняется" оттого, что кто-то в неё заглянул. Здесь нет ничего похожего на столкновение частицы с прибором. Получается интересная асимметрия: в физике объект и наблюдатель связаны отношением взаимодействия, в математике — только отношением "разум выбирает, что изучать", но не "разум воздействует на изучаемое".

Но что именно математик выбирает? Здесь философия математики расходится на два больших направления. Одно из них — платонизм: математические структуры (числа, группы, множества) существуют объективно и независимо от того, думает ли о них кто-либо, примерно так же, как существуют галактики, которые никто никогда не увидит. Математик в этом случае не изобретает, а открывает — как путешественник открывает уже существующий остров. Другое направление — формализм: математика — это система символов и правил их преобразования, придуманная людьми; вне человеческой деятельности с символами никакой "математической реальности" нет, есть только потенциальная возможность построить любую непротиворечивую систему правил.

Полезно проверить интуицию простым мысленным экспериментом. Представим, что человечество исчезло, а вместе с ним — все книги, все знаки, вся культура. Останется ли верным, что два камня и ещё два камня дают четыре камня? Здесь стоит различить две вещи, которые легко перепутать. Само структурное отношение — что объединение двух пар предметов даёт четвёрку — выглядит объективным и не зависящим от того, есть ли кто-то, кто это заметит; это свойство мира, а не свойство языка. А вот конкретная запись "2 + 2 = 4" — с этими символами, этой системой счисления, этим правилом сложения — существует только в культуре мыслящих существ, поскольку является способом описания, а не самим описываемым.

Отсюда напрашивается небезобидный вывод: возможно, математика — это не одна вещь, а две, склеенные так плотно, что их обычно не различают. Первая — объективные структурные отношения (симметрия, порядок, количество, причинная зависимость), которые, вероятно, не нуждаются в разуме для своего существования. Вторая — язык, аксиомы, доказательства, понятия, посредством которых эти отношения становятся знанием, — а это уже неотделимо от разума, потому что без разума некому спрашивать, некому доказывать, некому выбирать, какую структуру изучать в первую очередь.

Это различение важно не само по себе, а потому, что оно обнажает главную путаницу, из-за которой наивные картины мира кажутся такими устойчивыми: обе они говорят об онтологии (что существует), но обходят стороной эпистемологию (как об этом существовании становится возможным знание). Это два разных вопроса, и легко соскользнуть с одного на другой, даже не заметив подмены. Материалист, доказывая, что вещество существует объективно, незаметно предполагает, что у нас есть беспрепятственный доступ к этому веществу через познание. Идеалист, доказывая, что весь опыт дан только через сознание, незаметно предполагает, что вопрос о независимом от сознания существовании вообще снят. Оба движения слишком быстры.

4. Смена вопроса

Если извлечь урок из двух предыдущих трещин, вырисовывается следующий шаг: прежде чем спорить о первичности материи или духа, нужно спросить, что вообще делает возможным любое знание — не важно, о частицах или о числах. Этот ход в философии не нов: примерно так поступил Кант, когда вместо вопроса "что есть мир сам по себе" задал вопрос "какие условия должны выполняться, чтобы наш разум вообще мог что-либо познавать". Его ответ — довольно радикальный для своего времени — заключался в том, что разум не пассивно копирует реальность, а активно организует поступающий опыт при помощи собственных встроенных форм (пространства, времени, причинности), и поэтому мы никогда не имеем дела с "вещью самой по себе", а только с тем, как она предстаёт познающему.

Мысль сильная, но она немедленно упирается в собственную стену. Если всё познанное неизбежно проходит через устройство познающего аппарата, не рушится ли тогда сама идея объективного знания? Может показаться, что мы обречены знать не мир, а только отпечаток мира на нашем разуме, — и тогда любое утверждение о реальности, включая утверждения квантовой физики и математики из предыдущих разделов, оказывается утверждением не о мире, а о нашем способе его воспринимать. Это тупик, знакомый под именем скептицизма: если знание всегда опосредовано, может быть, оно никогда и ни о чём, кроме самого себя, не свидетельствует.

Выход из этого тупика не в том, чтобы отбросить идею опосредованности (трещины из разделов 2 и 3 слишком реальны, чтобы их игнорировать), и не в том, чтобы объявить весь мир иллюзией разума (это было бы просто идеализмом в новой упаковке). Выход — в том, чтобы иначе понять, что такое сам познающий: не внешний наблюдатель, который стоит рядом с реальностью и смотрит на неё через мутное стекло, а нечто, что появляется внутри самой этой реальности как её часть.

5. Субъект как событие внутри реальности, а не наблюдатель над ней

Здесь можно предложить третий вариант вместо привычной дилеммы "сознание порождает мир" или "мир порождает сознание". Оба варианта дилеммы предполагают, что сознание и мир — это две разные субстанции, одна из которых должна быть первичной. Но что, если это не так?

Представим более скромную последовательность. Реальность существует — объективно, независимо от того, есть ли кто-то, кто её воспринимает: это подтверждают и трещина в разделе 2 (мир содержит объективную, хоть и вероятностную, структуру), и трещина в разделе 3 (структурные отношения не нуждаются в разуме, чтобы быть). В этой реальности со временем возникает усложнение: неживое вещество организуется в живые системы, живые системы — в организмы со сложной нервной организацией, а среди этих организмов появляется способность направлять внимание — не просто реагировать на раздражитель, а выделять некоторый объект как объект, отличая его от фона.

В этот момент в реальности впервые появляется различение "я, которое смотрит" и "то, на что смотрят". Не потому, что сознание спустилось откуда-то извне и наделило мир смыслом, а потому, что сама реальность, усложняясь, породила внутри себя структуру, способную относиться к части реальности как к объекту познания. Субъект не создаёт мир и не стоит над миром — субъект является новым качеством организации того же самого мира, из которого он сделан.

Это снимает и наивную дилемму из первого раздела, и скептический тупик из четвёртого. Материя действительно первична в том смысле, что она существовала до появления познающего. Но с появлением субъекта реальность приобретает нечто, чего не было раньше, — способность узнавать саму себя. Знание при этом не перестаёт быть опосредованным (Кант прав в том, что познающий аппарат активно организует опыт), но опосредованность больше не выглядит ловушкой, отделяющей нас от реальности, — потому что сам аппарат познания сделан из той же реальности и является одним из её органов самопознания, а не инородным устройством, вставленным в неё извне.

Красиво — но у этой картины есть незакрытый вопрос, причём весьма неудобный: если субъект — не что-то, спущенное свыше, а нечто, "появившееся" в ходе усложнения реальности, то где именно, на каком этапе усложнения это произошло?

6. Где кончается объект и начинается субъект

Попытка провести чёткую границу оказывается на удивление трудной. Возьмём самую распространённую научную позицию — субъектность появляется при достижении мозгом определённой сложности. Звучит разумно, пока не начинаешь спрашивать: у какого именно существа она впервые появляется? У человека — очевидно да. У человекообразной обезьяны? У вороны, которая, как показывают эксперименты, способна решать сложные задачи и, по всей видимости, узнаёт себя в зеркале? У осьминога, чья нервная система устроена принципиально иначе, чем у позвоночных, и тем не менее демонстрирует сложное поведение и, возможно, некоторую форму переживания? У рыбы? У насекомого? Любая проведённая черта оказывается произвольной — не потому, что у нас недостаточно данных, а потому, что сам вопрос "у кого впервые появляется субъектность" предполагает, что она появляется одномоментно, скачком, а не постепенно.

Здесь полезна аналогия, которую часто используют в разговорах об эволюции сложных органов, — аналогия с глазом. Ни один современный биолог не считает, что глаз возник сразу в готовом виде. Есть длинная эволюционная цепочка: сначала просто светочувствительные клетки, реагирующие на свет и тьму без формирования изображения; затем углубление этих клеток в некое подобие ямки, что уже позволяет грубо определять направление света; затем сужение отверстия по принципу камеры-обскуры; затем появление примитивной линзы, фокусирующей свет; и, наконец, сложный глаз с хрусталиком и сетчаткой. На каждом шаге орган становится немного полезнее предыдущего, и нет ни одного момента, который можно было бы назвать "вот здесь глаз появился".

Если субъектность подчиняется той же логике постепенного усложнения, то она не появляется скачком у какого-то одного вида, а разворачивается как длинная последовательность: сначала простая раздражимость (реакция на воздействие без всякого "переживания" этого воздействия), затем ощущение, затем восприятие целостных образов, затем способность выбора между альтернативами, затем направленное внимание, и, наконец, — самосознание, способность узнавать себя как узнающего. В этой картине человек — не начало субъектности, а всего лишь наиболее развитая из известных нам её форм.

Есть и более радикальная альтернатива — панпсихизм: идея о том, что некоторое элементарное свойство субъективности присуще природе изначально, на самом фундаментальном уровне, а не появляется из ничего в какой-то момент эволюции. Важно сразу уточнить, что это не означает "камень думает" в бытовом смысле слова; речь идёт о предположении, что нечто вроде простейшей, неразвитой "внутренней стороны" бытия присутствует уже у элементарных составляющих реальности, а сложные формы субъективности (как у человека) возникают не из ничего, а из комбинирования этих простейших форм. Идея пытается решить проблему "магического возникновения" сознания из полностью бессубъектной материи, но платит за это другой трудностью — так называемой проблемой связывания: если элементарная субъективность рассыпана по мельчайшим частицам, то каким образом множество таких элементарных "искорок" объединяется в единое, целостное переживание одного человека, а не остаётся мириадами разрозненных микро-переживаний?

Ни материалистическая версия с чёткой границей, ни версия постепенного нарастания, ни панпсихизм не дают завершённого ответа. Но за этим спором скрывается вопрос ещё более фундаментальный, который легко не заметить: что именно, собственно, постепенно нарастает или изначально присутствует? Не интеллект — интеллект можно измерить тестами, и это не то же самое, что переживание. Не память, не скорость обработки информации — это вычислительные характеристики, которые есть и у бездушного калькулятора. Нарастает (или присутствует) именно способность переживать — то есть то, каково это быть некоторым существом изнутри. А вот это уже нельзя измерить приборами напрямую: можно зафиксировать активность нейронов, коррелирующую с болью, но саму боль как переживание прибор не показывает, только её внешние следы.

И вот здесь обнаруживается граница, о которую спотыкается не только материализм с его поиском точки появления субъекта, но и вся линия рассуждения, которую мы вели до сих пор. Мы всё время исследовали реальность извне — как физики, как математики, как биологи-эволюционисты, — но сам предмет исследования на этом шаге, переживание, судя по всему, принципиально недоступен для исследования извне. Значит, нужен другой метод.

7. Два способа знать, и почему у обоих есть цена

Существует давняя, хотя в современной западной культуре менее известная традиция подходить к вопросу о переживании не путём построения теории о нём снаружи, а путём непосредственного исследования самого переживания изнутри. В индийской (ведической) философской традиции этот подход формализован довольно строго: используется триада понятий Риши — Дэвата — Чандас, где Риши — это познающий субъект, Дэвата — то, что раскрывается познанию (сущность или принцип изучаемого явления), а Чандас — структура, форма или язык, через который устанавливается связь между ними. Если это сильно упростить, получится схема, удивительно похожая на устройство современной науки: исследователь — метод исследования — изучаемый объект. Разница в том, что главным инструментом исследования здесь выступает не внешний прибор, а сам субъект, тренированный особым образом.

Ещё интереснее описываемая в этой традиции цель такого исследования — состояние, называемое самадхи, которое трактуется как преодоление самого разделения на субъект и объект: наблюдающий и наблюдаемое перестают быть разделены, и, по утверждению традиции, именно в момент этого слияния становится доступной природа наблюдаемого — не через построение модели о нём, а через своего рода тождество с ним. Это предлагает принципиально иной способ понимать само слово "знать". Наука по умолчанию понимает знание как построение модели: узнать нечто — значит суметь достаточно точно его описать, предсказать его поведение, при необходимости — опровергнуть неверное описание новым наблюдением. Созерцательная традиция предлагает другое понимание: узнать нечто — значит перестать быть по отношению к нему отдельным.

Возникает соблазн просто выбрать один из двух методов как "настоящий" и списать другой со счетов. Но у обоих методов есть одна и та же болезненная асимметрия, и полезнее честно её признать, чем спорить о первенстве.

Внешнее, научное исследование обладает важным достоинством — фальсифицируемостью. Это понятие в философии науки означает, что научное утверждение должно быть устроено так, чтобы в принципе можно было представить наблюдение, которое его опровергнет; если такого наблюдения представить нельзя в принципе, утверждение выходит за пределы науки, каким бы правдоподобным оно ни казалось. Именно поэтому результаты научного метода можно перепроверить, оспорить, воспроизвести в другой лаборатории другим человеком — знание становится общим достоянием, не зависящим от личности исследователя. Но у этого достоинства есть цена: научный метод ограничен своими инструментами. Прибор фиксирует только то, для обнаружения чего он сконструирован; теория объясняет только то, что укладывается в её понятийный аппарат. Собственно переживание, каково это — быть, — не то, что прибор способен зарегистрировать напрямую, как бы тонко он ни был устроен.

Внутреннее, созерцательное исследование обладает противоположным достоинством и противоположным изъяном. Оно, судя по всему, действительно способно давать субъекту непосредственный плод — реальный опыт, реальное изменение понимания для того, кто через него прошёл; в этом смысле оно не ограничено внешними инструментами, потому что исследует напрямую сам изучаемый предмет — переживание, — а не его косвенные следы. Но именно поэтому оно принципиально не верифицируемо со стороны: у другого человека нет способа проверить, действительно ли некто, прошедший через определённую практику, познал природу реальности, или же испытал не более чем особое, хотя и убедительное для него самого, состояние собственного мозга. Плод есть, но он невоспроизводим для стороннего наблюдателя тем способом, каким воспроизводим результат физического эксперимента.

Получается не спор двух методов, где один в итоге победит, а структурная взаимодополняющая асимметрия: один метод платит верифицируемостью за глубину доступа к предмету, другой платит глубиной доступа за верифицируемость. И именно в этой точке становится видно, что сложность картины, которую мы выстраивали на протяжении всего рассуждения, — не следствие путаницы, недостатка ясности мысли или чрезмерной любви к парадоксам ради парадоксов. Это прямое и честное следствие того, что разум, столкнувшись с по-настоящему трудными вопросами о природе реальности и природе собственного переживания, не соглашается закрыть тему простым и удобным способом — объявить непонятное "силами природы", о которых бессмысленно спрашивать дальше, или "промыслом", не подлежащим никакому исследованию. Простота исходной картины из первого раздела была не ошибкой, а именно такой удобной остановкой мысли. Сложность, к которой мы пришли, — цена за отказ останавливаться.

8. Живая граница

Если собрать всё сказанное вместе, вырисовывается не единая теория, примиряющая все противоречия, а скорее карта разных, одинаково законных вопросов, которые легко перепутать друг с другом. Наука по преимуществу исследует содержание опыта — что происходит в мире и по каким закономерностям, — используя метод, который может быть общим достоянием и подвергнут проверке кем угодно. Созерцательные традиции исследуют структуру самого опыта — кто наблюдает, что наблюдается, и что происходит в момент, когда это различие исчезает, — используя метод, который не масштабируется на внешнего проверяющего, но даёт познающему нечто, недоступное чисто внешнему наблюдению. Эволюционная теория пытается объяснить не содержание и не структуру опыта, а само происхождение способности его иметь — прослеживая постепенное усложнение от простой раздражимости до самосознания.

Ни один из этих трёх подходов сегодня нельзя считать завершённым, и, что особенно важно, — их незавершённость не одного и того же рода: наука не завершена, потому что всегда остаются непроверенные гипотезы; созерцательная традиция не завершена, потому что её плоды непередаваемы напрямую и должны каждый раз заново достигаться личным усилием; эволюционная теория не завершена, потому что вопрос "что именно нарастает" при усложнении нервной системы до сих пор не имеет строгого определения, поддающегося измерению.

Из этого не следует печальный вывод о бессилии разума. Следует другое: граница познания — это не стена, о которую мысль однажды ударяется и останавливается, а нечто вроде постоянно смещающейся линии прибоя, на которой разные традиции познания встречаются, спорят, иногда неожиданно поддерживают друг друга и почти никогда не сходятся в одну точку. Именно поэтому вопрос о границах познания остаётся не мёртвым академическим упражнением, а живым: каждое новое поколение, всерьёз задающее его заново, обнаруживает не готовый ответ, оставленный предшественниками, а всё ту же продуктивную сложность — и это, возможно, лучшее доказательство того, что вопрос задан правильно.