Эдуард Биров: Жизнь человека
«Да, человек смертен, но это было бы ещё полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен…» Эта фраза Булгакова, вложенная Воланду, была как ни странно обращена против гордыни человеческой. Гордыне не только в виде атеистического большевизма, когда люди грезили о рае на земле, построенном могущественным человеком. А о любой гордыне, в том числе современного человека потребляющего, который живёт так, будто будет вечно жить. Он берёт ипотеку на 30 лет, он бронирует курорты на полгода или год вперед, не задумываясь о том, где гарантия, что это сбудется? Причём если большевики в гордыне своей желали лучшей жизни для будущих поколений, то гордыня современного потребителя направлена исключительно на себя любимого здесь и сейчас.
Поставим вопрос шире — способен ли человек управлять своей жизнью и земным миром? Вроде бы да, способен. Человечество создало огромные цивилизации, благоустроенные города, чудесные механизмы, транспорт и связь, развитую промышленность, высоченные дома, многое другое. Понятно, что всё это реализовал не один человек, а миллионы и многие поколения…
Но что от всего этого конкретному человеку, если он по-прежнему внезапно смертен? Какие бы успехи ни делала медицина, как бы ни удобно был устроен быт, он обязательно умрёт — и всё это останется вне его. И какая в сущности разница, что останется после него — пещера или квартира в небоскребе? конная повозка или дорогое авто? жалкие пожитки или миллионы на счетах? И то и другое, как говорится, суета сует.
В либеральном обществе грезят о долгожительстве, беспокоятся о здоровом образе жизни, но боятся подумать о смерти. Почему? Потому что она ставит крест на всём то, что считается сейчас жизнью — в понимании её как исключительно материально-чувствительного процесса.
Одни люди живут, работают, отдыхают, рожают детей, обустраивают быт — они умирают, и уже другие люди, их потомки, повторяют то же самое, и так далее. Где смысл? Не в передаче же технологий и материальных богатств…
«Жизнь бесценна!», говорим мы. Но что в ней бесценного? Само ощущение существования? Да, радость от восхода солнца и первого вздоха утром — это прекрасно. Но рано или поздно это тоже исчезнет, как и самые прекрасные моменты любви и дружбы, рождения детей и их первых успехов. Этим не надышишься впрок, а в памяти человека под конец жизни всё это превратится в миг. Да и сама память исчезнет вместе с мозгом.
Остановись мгновение! Говорим мы, когда счастливы. Но если жизнь остановить — это будет смерть. Ибо жизнь на земле — это обязательно движение во времени, которое пожирает нашу жизнь и рождает новую. Заморозить жизнь не получится, движение не способно превратиться в вечность в этом мире.
Вернёмся к началу и фразе о внезапности смерти. Этот неизменный факт должен автоматически поставить крест на любой гордыне человека. Однако почему-то не ставит. И мы вновь и вновь ведём себя так, как будто вечны и распоряжаемся всей своей судьбой. И стремимся главным образом к материальному успеху и достатку, печёмся об обустройстве быта, удовлетворяем свои плотские желания. Именно — главным образом.
Если бы я был художником, то нарисовал бы такую картину, разделённую на две части — «сейчас» и «спустя много лет», или бытие и небытие. И там, где сейчас, нарисовал бы популярный образ красивой жизни (к примеру, гламурная девушка и мажор на дорогом автомобиле) , а справа — то, во что они превратятся после многих лет (бессильные старики или могилы рядом с ржавым кузовом авто). Или даже лучше в виде мультфильма: вот люди развлекаются в клубе или на курорте, купаются в бассейне, сидят в ресторане, жарят шашлыки, копят миллионы в банке — пролетает ветерок времени, и люди превращаются в прах и скелеты, деньги и роскошные вещи исчезают, стеклобетонные здания превращаются в развалины…
Что же остаётся? Если всё материально и после смерти ничего нет, то ничего не остаётся. Тогда всё тщетно и суета суёт, тогда прав прагматик Омар Хайям. Но если в человеке есть кроме тела дух, а после смерти есть вечная жизнь, то тогда всё иначе, всё приобретает совершенно иную оптику. И тогда появляется надежда, а восприятие земного мира приобретает другое значение. Вот почему христиане, истинно верующие, на самом деле самые счастливые люди.
…У французского кинорежиссёра Бунюэля есть фильм про Симеона Столпника, где показывается как Сатана искушает праведника разными способами, но всё тщетно.
И вот в последней попытке дьявол в образе полунагой девицы предлагают ему покинуть свой столп и совершить путешествие к наслаждениям – в этот момент в египетский пустыне появляется современный пассажирский самолёт и они оказываются в западном танцклубе 1960-х годов. Режиссёр долго показывает танцующих молодых людей по ритм, их вид напоминает беснующихся. Эта финальная сцена достигает эффекта на контрасте со временем первых христиан, которые были не идеальны, но у которых был Идеал. Тем самым Бунюэль показывает, что современная цивилизация со всеми её технологиями — это торжество Сатаны. Который изменил ценности людей с духовных на развлекательно-потребительские. Всего-то.
Эдуард Биров
Комментарий редакции
Краткие тезисы статьи Эдуарда Бирова «Жизнь человека»
- Смертность человека — главный предел любой гордыни. Автор отталкивается от булгаковской мысли о внезапной смертности и показывает, что человек напрасно ведёт себя так, будто распоряжается будущим безусловно. - Современный человек живёт в иллюзии устойчивости и контроля. Ипотека, планы на годы вперёд, бытовое обустройство, культ комфорта — всё это воспринимается как само собой разумеющееся, хотя сама жизнь не гарантирована. - Цивилизационные достижения не отменяют личной конечности. Города, техника, медицина, промышленность делают жизнь удобнее, но не решают фундаментальную проблему: конкретный человек всё равно умрёт. - Материальный успех не даёт окончательного смысла. Квартира, машина, деньги, имущество — всё остаётся вне человека после смерти, а потому не может быть абсолютной опорой смысла. - Секулярное общество стремится продлить жизнь, но избегает мысли о смерти. По мысли автора, это связано с тем, что смерть разрушает материалистическое понимание жизни как только телесного и чувственного процесса. - Повторяемость человеческих поколений ставит вопрос о смысле существования. Люди живут, трудятся, рождают детей и умирают, а затем цикл повторяется. Автор задаётся вопросом: если всё сводится к материи, то в чём подлинный смысл? - Красота жизни реальна, но мимолётна. Радость утра, любовь, дружба, рождение детей — всё это ценно, но в земной перспективе исчезает и не удерживается навсегда. - Время неумолимо разрушает всё земное. Жизнь — это движение во времени, а время пожирает и человека, и его достижения. Остановить мгновение невозможно без уничтожения самой жизни. - Если человек состоит только из материи, итогом становится тщета. Автор доводит материалистическую логику до предела: если после смерти ничего нет, значит, в конечном счёте всё исчезает. - Если же в человеке есть дух и существует вечная жизнь, земное бытие получает иной смысл. В этой перспективе появляется надежда, а земная жизнь рассматривается не как абсолют, а как часть большего порядка. - Христианство предлагается как ответ на проблему конечности и тщеты. Автор считает, что именно вера в вечную жизнь делает человека по-настоящему счастливым и позволяет правильно расставить ценностные акценты. - Современная потребительская цивилизация изображается как мир духовного соблазна. Через пример фильма Бунюэля проводится мысль, что технологический прогресс сам по себе не возвышает человека, а часто лишь усиливает его погружение в развлечения и потребление.Подробный вывод
Статья Бирова — это не просто религиозное размышление о смерти, а критика антропоцентрической иллюзии контроля. В её основе лежит очень древний, почти библейский мотив: человек склонен переоценивать свою устойчивость в мире, забывая о собственной конечности. В этом смысле текст направлен не только против атеизма, большевизма или либерального потребительства, а против более глубокой установки — жить так, будто бы временное можно сделать вечным. Здесь интересно, что автор противопоставляет не столько «хороших верующих» и «плохих потребителей», сколько две оптики существования: 1. Материально-замкнутую, в которой жизнь — это цепочка ощущений, комфорта, достижений и продолжения рода. 2. Трансцендентную, в которой смерть не уничтожает смысл, а только переводит вопрос о человеке в иной план. С философской точки зрения это спор между нигилизмом и метафизикой, между миром, где всё кончается распадом, и миром, где земное имеет отношение к вечному. Автор честно заостряет этот выбор. Возможно, он делает это нарочито жёстко, но в этом есть внутренняя последовательность: если всё действительно сводится к биохимии, то все наши ценности — любовь, память, красота, достоинство — в конечном счёте тоже оказываются временными конфигурациями материи. Тогда смысл становится либо субъективным проектом, либо культурной договорённостью, но не онтологической опорой. Однако тут стоит видеть и уязвимость текста. Автор несколько поляризует картину: как будто есть только два варианта — либо пустой потребительский материализм, либо полноценная христианская вертикаль смысла. Но реальный человеческий опыт сложнее. Даже нерелигиозный человек может переживать ответственность, любовь, жертвенность и внутреннюю глубину не как пустую «суету», а как подлинную ценность. С другой стороны, и религиозный человек не застрахован от той же гордыни, только в духовной форме. История показывает, что идеалисты тоже часто становятся фанатиками, а материалисты — тайными метафизиками, когда начинают обожествлять прогресс, нацию, рынок или науку. Это почти как в программировании: система может менять интерфейс, но баг ядра остаётся тем же. У человека таким «багом» часто оказывается стремление построить абсолютную опору на чём-то конечном. Особенно сильна в статье мысль о том, что смерть разрушает идеализации. Это относится не только к роскоши и гламурной картинке, но и вообще к любому образу, в который человек влюбляется больше, чем в реальность. Мы часто любим не жизнь, а её отредактированную версию — молодость без старости, любовь без утраты, успех без распада, тело без тления. Но реальность не обязана соответствовать нашим эстетическим или психологическим ожиданиям. И потому память о смерти может быть не мрачной фиксацией, а актом трезвости. В христианстве это называется памятью смертной, в стоицизме — memento mori, в буддийской традиции — созерцанием непостоянства. Разные культуры, по сути, указывают на одно: осознание конечности не обесценивает жизнь, а очищает её от самообмана. При этом важно не впасть в другую крайность — в презрение к земному. Сам текст местами почти подводит к этому: будто всё материальное лишь прах и потому почти не заслуживает серьёзного внимания. Но тут возможен более зрелый взгляд: земное не обязательно ничтожно только потому, что оно временно. Цветок прекрасен не несмотря на свою краткость, а в каком-то смысле и благодаря ей. Любовь, дружба, труд, рождение детей, искусство — всё это не становится ложным лишь из-за конечности. Скорее вопрос в том, делаем ли мы из них идолов. Когда конечное хотят превратить в абсолютное, возникает трагедия. Когда конечное принимают как дар, возникает благодарность. В этом смысле статья ценна как вызов современному культу удобства. Наша цивилизация действительно умеет отлично маскировать экзистенциальную пустоту — через развлечения, покупки, нескончаемую стимуляцию внимания, культ молодости, разговоры о «качестве жизни» без разговора о её основании. Психологически это похоже на защитный механизм: сознание отодвигает мысль о смерти, потому что она угрожает всей конструкции привычной самоидентификации. Но вытеснённое не исчезает. Оно возвращается тревогой, кризисами смысла, паникой старения, отчаянной погоней за впечатлениями. То есть общество, которое якобы освободилось от религиозного страха, часто просто растворило метафизическую тревогу в потреблении. И всё же главный плод такого текста не в том, чтобы немедленно принять его религиозный вывод как единственно возможный, а в том, чтобы позволить ему пробить скорлупу привычки. Автор напоминает о простой и почти непереносимой истине: человек не хозяин бытия в той мере, в какой ему хочется думать. Мы можем управлять фрагментами жизни, но не её основанием. Мы можем строить планы, но не гарантировать само существование. Мы можем продлевать срок, но не отменять предел. Отсюда вытекает зрелый практический вывод: нужно не отказываться от жизни, быта, труда, любви или планирования, а соотносить их с конечностью и не делать из них абсолют. Ипотека сама по себе не грех, как и отпуск, дом, комфорт или развитие технологий. Вопрос в том, что для человека является центром: служат ли эти вещи жизни духа и любви, или подменяют их. Если центр ложный, то даже изобилие становится формой пустоты. Если центр подлинный, то и простая жизнь может быть исполнена смысла. Статья написана в резкой, полемической манере, но за этой резкостью скрывается очень древняя и важная интуиция: смерть — не просто конец биографии, а критерий проверки всех наших ценностей. То, что не выдерживает взгляда смерти, возможно, и не было настоящей опорой. А то, что выдерживает, и есть то, ради чего человек по-настоящему живёт. И здесь остаётся открытый вопрос, который, пожалуй, важнее любого готового ответа: если всё, к чему мы привязаны, однажды будет отнято временем, то что в нас и в нашей жизни мы вправе назвать по-настоящему истинным?