УКРАЙНА ПОЙМАЛА ДВУХ ПРЕДАТЕЛЬНИЦ
Вам, может, и всё равно, а я знаю, что в современной украинской литературе есть два поэтических, так сказать, классика. Зовут классиков Лина Костенко и Оксана Забужко. По совместительству образцовые русофобки и рупоры неонацистской человеконенавистнической идеологии нынешнего Киева — прости, любимый город, что приходится светлое имя твоё в подобном контексте упоминать.
Иной читатель скажет: знать не знаю, кто это такие. Ну погодите, я вам расскажу.
Костенко родилась в 1930 году в УССР, в 1956 году окончила московский Литературный институт, а затем вернулась в Киев. Между прочим, ещё в 1967 году Павло Тычина (украинский советский классик) номинировал Лину Костенко на Нобелевскую премию — такие были ставки у неё. Оргкомитет, правда, отказался её рассматривать в силу сложности, как они пояснили, осуществления «специальной языковой экспертизы». Проще говоря, у них переводчиков с украинского под рукой не было. И ни один славист в мире, кроме как в угнетающей малороссов России, оценить певучесть её поэзии элементарно не мог. Зато в СССР сборники её стихов выходили один за другим — и огромными тиражами.
В 2014 году Костенко на старости лет поддержала «евромайдан» и с тех пор неоднократно выступала перед бойцами добробатов и ВСУ. 8 мая 2024 года решением Киевсовета Лина Костенко и Валерий Залужный — показательный выбор! — были признаны почётными гражданами города Киева. Сам Кличко сказал тогда, насколько сумел, спич в её честь, сообщив, что Костенко отражает душу украинскую как никто. Ну то есть клянёт москалей и в рифму, и прозой, уверяя, что всегда, чуть ли не с колыбели, ненавидела москальскую нечисть.
И тут на днях досужие украинские читатели в старых сборниках поэтессы обнаружили — о ужас! — такие её стихи (мы переведём для вас на русский, а то вдруг вы, как Нобелевский комитет, читать по-украински не умеете):
«Снова слышу русский язык, / Язык редкостной красоты… / Прошумели под окнами снова / Непроглядные брянские леса… / Самое родное моё Подмосковье, / Я исходила твои рощи. / Там я встретила любовь свою, / Не таила её от тебя… / Ты меня приветливо касалось / Молодыми руками елей. / Ты за счастье моё боялось, / Хоть не знало никаких причин».
Тут, как видите, полный состав преступления.
Во-первых, она обожает москальский язык. Во-вторых, она любила москаля. В-третьих, москальские ели лапали Лину Костенко, а ей нравилось. Наконец, всё Подмосковье боялось за счастье Лины Костенко, хотя она была так счастлива в Московии, что и малейших причин за её счастье волноваться не было.
Которую неделю украинская сеть полощет имя своего классика, таская туда-сюда эти, кстати, трогательные — хоть снова на Нобелевку подавай — стихи.
Но не только Лине Костенко досталось. Оксана Забужко — поэт следующего поколения, 1960 года рождения, и, кстати, тоже почётный гражданин Киева. В России вот поэтов почётными гражданами Москвы не слишком торопятся назначать, а там ценят! Забужко окончила философский факультет Киевского университета и в 1987 году вступила в КПСС, но после 1991-го уехала в США преподавать, а вернулась, так сказать, обновлённой.
О позиции её в 2014 и 2022 годах и говорить не приходится: достаточно сказать, что 8 марта 2022 года Забужко стала первым человеком, не являющимся ни гражданином ЕС, ни должностным лицом, выступившим на пленарном заседании Европейского парламента в Страсбурге. Кляла Россию, как водится.
Дело, однако, и тут в другом: часто ли российская сторона предлагает своим поэтам отстаивать правоту государства? А наши украинские небратья запросто зовут поэтов. Потому что одно дело, если вышел говорить очередной чиновник, а другое — если вышел поэт.
"Украинская поэтесса Ольга Забужко была осуждена за высказывания о Днепре как о городе «быдла» и за осуждение соотечественника за публикацию на русском языке. В результате в сеть были выложены её ранние стихи на русском языке, написанные в период КГБ, что стало поводом для общественного глумления над двойственностью её позиции. Автор заметки отмечает, что это событие позволило украинскому обществу, испытывающему внутренние противоречия по поводу русского языка, символически изгнать «предателей» ради снятия напряжения."
Cocoon AI Summary
Можно было бы предположить, что поэтесса погорячилась, но нет: неделей ранее она посещала Днепропетровск и в интервью сообщила, что это город «быдла и пролетарьята», «наследие рашистского совка», и лично обязалась Днепропетровск образовать и облагородить.
Наконец, неделей ранее уже в сети она разыграла ещё одну жуткую сценку. В ответ на пост украинского родителя, потерявшего на войне сына, она… прокляла родителя. За что, как думаете? За то, что пост написан по-русски. И затем пояснила, что у неё сработал «инстинктивный рефлекс» на русский язык.
Тут украинское общество не сдержалось и вытащило на свет давние стихи уже Забужко о том, как она получала комсомольский билет, написанные как раз по-русски:
«Что-то в жизни моей изменилось… / Расцветают дожди белопенно, / И Земля по орбите зелёной, / Разомлевшая, мчится бессменно. / Что-то стало иным… Поздравляли. / (От раскатов дрожали стёкла!) / В потемневшем от ливня зале / Нам вручал секретарь билеты».
Эти стихи были написаны, что характерно, не в юности, а уже зрелой поэтессой и завершались так: «Комсомольская моя зрелость, / Мой пылающе-красный билет!»
Ах, с каким удовольствием метелит украинская сеть и Забужко тоже. Всенародный праздник устроили! Ликуют! Для внешнего наблюдателя всё выглядит так, будто топчут почётных гражданок Киева за двурушничество и тайную любовь к москалям. На самом деле, если присмотреться, видно чуть иное.
В кои-то веки у людей на Украине, которым дороги и русский язык, и память о России, и собственные спрятанные в столе комсомольские билеты, появилась практически легальная возможность отыграться на людях, которые всё это предали.
Захар Прилепин
Комментарий редакции
Краткие тезисы
- Текст Захара Прилепина построен как публицистически-ироническая атака на двух известных украинских писательниц — Лину Костенко и Оксану Забужко. - Автор показывает, что обе фигуры, сегодня ассоциируемые с жёсткой антироссийской позицией, в прошлом: - писали тексты, связанные с русским языком, - имели культурные, биографические или эмоциональные связи с советским/русским пространством. - Главный сюжет статьи — общественное “разоблачение” этих писательниц внутри самой Украины: - Костенко критикуют за ранние стихи с тёплым отношением к русскому языку и Подмосковью; - Забужко — за русскоязычные ранние стихи и за резкие высказывания о русскоязычных украинцах. - Прилепин трактует это не просто как скандал вокруг “непоследовательности”, а как симптом внутреннего раскола украинского общества. - По его версии, часть украинцев использует эти эпизоды как безопасный способ выразить подавленную симпатию к русскому языку, советскому прошлому и общей исторической памяти. - Автор также противопоставляет поэта и чиновника, намекая, что в Украине литераторы используются как моральные рупоры государственной идеологии. - Центральная мысль статьи: речь не только о “предательстве” конкретных персон, а о трагической борьбе общества с собственной биографией, которую невозможно полностью отменить.Подробный вывод
Этот текст интересен не столько как литературная или политическая полемика, сколько как пример того, как культура превращается в поле символической войны. Прилепин, безусловно, пишет пристрастно, язвительно и идеологически нагруженно. Здесь много не анализа в академическом смысле, а риторики, рассчитанной на эмоциональный эффект. Он не скрывает своей позиции, а наоборот, усиливает её сарказмом. Поэтому текст нельзя читать как нейтральный источник — его правильнее воспринимать как политическую интерпретацию культурного скандала. Но при всей ангажированности он касается важной и глубокой темы: человек и общество редко совпадают со своей позднейшей идеологической маской. Лина Костенко и Оксана Забужко в этом сюжете становятся не просто конкретными авторами, а почти архетипами. Их поздняя идентичность — национальная, антироссийская, политически выраженная — сталкивается с их же ранней биографией, в которой были: - русский язык, - советская среда, - общая культурная ткань, - иные интонации чувств. Это очень человеческая коллизия. Почти каждый человек в какой-то момент начинает рассказывать о себе историю, в которой хочется выглядеть цельным. Но реальная личность почти всегда слоистая, противоречивая, собранная из разных эпох жизни. И когда общество радикализируется, оно требует не просто лояльности, а ретроспективной чистоты: чтобы ты всегда был именно таким, каким объявил себя сейчас. А это требование почти невыполнимо. В этом смысле статья вскрывает более широкий механизм. Когда общество переживает травму, войну, идеологическую мобилизацию, оно начинает переписывать не только будущее, но и прошлое. Язык становится не средством общения, а маркером морали. Биография перестаёт быть биографией и превращается в досье. Поэзия — в улику. Старый стих — в компромат. Это парадоксально и даже трагично. Ведь литература по природе своей живёт на границах идентичности, в полутонах, в неоднозначности. Поэт часто чувствует мир шире, чем политический лозунг. Но в эпоху конфликта от поэта требуют не сложности, а строевой ясности. И тогда культура начинает работать как трибунал. Здесь можно провести аналогию с психологией. Человек, который болезненно отвергает часть своего прошлого, нередко оказывается не свободен от него, а наоборот — связан им ещё сильнее. То же бывает и с обществами. Чем яростнее они пытаются вычеркнуть какой-то пласт собственной истории, тем чаще этот пласт возвращается — в скандалах, оговорках, архивах, старых стихах, семейной памяти. Подавленное не исчезает; оно ищет форму возвращения. С философской точки зрения это история о конфликте между: - исторической реальностью, - политической самоинтерпретацией, - и личной памятью. Реальность сложна: украинская культура десятилетиями существовала в теснейшем переплетении с русской и советской. Политическая самоинтерпретация стремится это переплетение расчленить и морально классифицировать. Личная память сопротивляется, потому что любовь, юность, язык детства, читательский опыт, дружба, образование — всё это не так просто отменяется декретом. Однако важно видеть и ограниченность самой статьи Прилепина. Он использует противоречия украинской среды, чтобы подтвердить собственную картину мира. Но противоречие само по себе ещё не доказывает “предательство”. Люди меняются. Меняются убеждения, исторические оценки, язык самоописания. Иногда это конъюнктура, иногда искреннее переосмысление, а иногда смесь обоих процессов. Истина здесь, как это часто бывает в человеческих делах, не монолитна, а многослойна. Поэтому наиболее ценный вывод из статьи не в том, что “вот их поймали”, а в другом: любая идеология, требующая стереть живую сложность прошлого, рано или поздно начинает пожирать своих же символов. Сегодня ты икона, завтра твои ранние стихи уже улика против тебя. Это касается не только Украины — это универсальный закон радикализированных сообществ. И ещё глубже: текст напоминает, что мы часто любим не реальность, а удобный образ — человека, страны, языка, истории. Но реальность упряма. В ней поэт может быть одновременно: - советским человеком, - национальным символом, - русскоязычным автором в юности, - и яростным критиком России в зрелости. Это не оправдание и не обвинение. Это просто человеческая неоднородность. И, возможно, мудрее не торопиться с моральной расправой, а признать: биография почти всегда сложнее лозунга.Итог
Статья Прилепина — это не просто выпад против двух украинских писательниц, а текст о том, как: - культура становится оружием, - язык — знаком политической верности, - прошлое — ареной идеологического суда, - а общество — заложником собственной непрожитой истории. Её сила — в улавливании внутреннего раскола. Её слабость — в явной тенденциозности и стремлении подчинить сложность политическому выводу. Но, возможно, самый важный вопрос здесь даже не о Костенко и Забужко. Можно ли вообще честно жить в истории, не предавая ни своё прошлое, ни своё настоящее, если сама эпоха требует от человека быть однозначным?