Захар Прилепин | Назад в СССР или вперед к царю: какой миф нам пытаются продать вместо правды?

Краткие тезисы

- Современная Россия, по мысли Прилепина, — не империя и не СССР, а либерально-буржуазное государство с отдельными историческими инерциями: имперской, советской, православной, евразийской. - Официальная система избегает цельной идеологии, используя разные символические “задники”: то евразийство, то монархизм, то антиколониализм, но не доводя их до реальной политической программы. - Советское наследие власть использует выборочно: прежде всего Победу 1945 года, космос, отдельные мотивы социальной справедливости, но без принятия советского проекта как целого. - Левый проект, по мнению собеседника, сознательно сдерживается, потому что он остается потенциально массовым и электорально опасным для нынешнего правящего слоя. - Монархически-православная риторика рассматривается как декоративная версия того же буржуазного порядка, а не как подлинная альтернатива. - Антиколониализм в нынешнем исполнении назван во многом имитационным: Россия говорит об этом на конференциях, но не ведет системной идеологической работы в мире, как это делал СССР. - Единственный реалистичный проект для элит, по версии Прилепина, — это самостоятельный либерально-буржуазный блок, не подчиненный Западу, но способный торговать и конфликтовать на равных. - Однако элиты не готовы к настоящему разрыву с Западом, поскольку психологически и материально все еще связаны с прежней моделью. - Идея “скифов, гуннов, евразийства” оценивается как поэтическая, но не рабочая: у нее нет институционального продолжения и массовой укорененности. - Консервативная повестка тоже ограничена в экспортном смысле: она может работать как внутренний маркер отличия, но плохо превращается в универсальную мировую идею. - СССР выиграл влияние не только силой, но и ясной теорией, обращенной к народам мира, а не только к элитам. - Нынешняя российская политика, по оценке Прилепина, обращается прежде всего к “серьезным людям”, а не к обществам и народам, из-за чего проигрывает долгую идеологическую борьбу. - Проблема кадров названа ключевой: страна, по его мысли, не может долго управляться узким кругом возрастной бюрократии без широкого прихода новых людей. - Участники боевых действий могли бы стать новым кадровым резервом, но действующие механизмы включения пока носят имитационный и ограниченный характер. - Главная претензия к системе — не отсутствие риторики, а отсутствие реального механизма обновления и вовлечения людей.

---

Подробный вывод

В данной беседе обсуждается не столько выбор между СССР, империей, православием или евразийством, сколько природа современной российской государственности и ее неспособность честно назвать саму себя. Это, пожалуй, центральная мысль. Прилепин последовательно утверждает: сегодняшняя Россия живет не в логике восстановления Советского Союза и не в логике возрождения монархии, а в логике самосохранения либерально-буржуазного порядка, который пользуется чужими символами, но не принимает их содержание. Это важное различие. Символ — это знак, содержание — это цена, которую надо заплатить за его воплощение. Победа 1945 года без советской социальной модели, православие без жертвенной этики, антиколониализм без поддержки мировых движений, евразийство без реального разворота к Востоку — все это, по его мысли, формы идеологической декорации. В этом есть почти театральная метафора: власть меняет фон на сцене, но актеры и интересы остаются прежними. Сегодня на фоне можно нарисовать двуглавого орла, завтра — красное знамя, послезавтра — скифский курган. Но если не меняется принцип распределения власти, собственности и доступа к управлению, то меняется лишь эстетика, а не сущность. С философской точки зрения это старая проблема: люди часто любят не реальность, а ее удобный образ. Так бывает и в личной жизни, и в политике. Человек может говорить, что любит “традицию”, но любить он может лишь ту традицию, которая не требует от него внутреннего труда. Точно так же государство может говорить, что оно “наследует великому прошлому”, но на деле заимствовать из прошлого только то, что укрепляет легитимность и не угрожает собственности, статусу и привычному механизму управления. Особенно важен тезис о левом проекте как единственной реально опасной альтернативе. Прилепин считает, что именно поэтому его не допускают в полном виде: не потому, что он окончательно мертв, а потому, что он до сих пор потенциально жив. Это любопытное наблюдение. Истинно мертвого обычно не боятся. Боятся того, что может вернуться. В этом смысле советское наследие похоже на вытесненную память: его можно фрагментировать, приручать, превращать в музей или ритуал, но трудно полностью обезвредить, потому что за ним стоит идея социальной справедливости, а она циклически возвращается в любые эпохи неравенства. Интересна и его критика монархически-православного проекта. Он видит в нем не подлинную альтернативу капиталистическому порядку, а лишь его более нарядную, орнаментальную версию. Здесь звучит почти марксистская мысль: форма может быть сакральной, но базис остается экономическим. И тогда “священный” проект становится просто новой упаковкой старых интересов. Это довольно жесткая, но логичная линия рассуждения. Отдельный слой беседы — сравнение России и США. Прилепин возражает против мифа о “молодой Америке без корней”, напоминая, что многие современные государства молоды в их нынешнем политическом виде. США, по его оценке, выиграли не потому, что были глубже или мудрее, а потому, что оказались в уникально выгодных исторических условиях: безопасность территории, экономический рост, извлечение преимуществ из европейских катастроф, мощная система самопрезентации. Здесь любопытно, как история и медиа сходятся: побеждает не только тот, у кого есть сила, но и тот, кто умеет убедительно рассказать о своей силе как о норме и судьбе. В этом смысле СССР, по мысли собеседника, был силен тем, что имел универсальный язык обращения к миру. Он разговаривал не только с государствами, но и с народами, с движениями, с униженными, с теми, кто хотел выбиться из колониального порядка. Сегодняшняя Россия, напротив, по его мнению, говорит в основном с элитами, а не с обществами. Это очень существенный упрек. Потому что в долгой истории идеи побеждают не только через кабинеты и договоренности, но и через воображение масс. СССР строил сети сочувствия и сопричастности. Современная система, как следует из разговора, чаще надеется “договориться наверху”. Есть здесь и психологическая глубина. Элиты, выросшие из распада СССР, не могут искренне обратиться к советскому проекту, потому что это было бы почти признанием собственной исторической ошибки или собственного происхождения из разрушения. Человек редко охотно разрушает тот миф, который оправдывает его положение. Поэтому, вероятно, и возникает то, что Прилепин описывает как борьбу с Лениным, социализмом и революцией при сохранении отдельных советских трофеев — Победы, космоса, державного величия. Финальный и, возможно, самый практический узел беседы — кадровый вопрос. Здесь разговор выходит из сферы идеологии в сферу социальной механики. Прилепин говорит: большая страна не может долго жить без притока новых людей в управление. Он противопоставляет нынешнюю систему позднему советскому и военному поколению, когда на вершину выходили не наследники статуса, а люди действия, прошедшие историческое испытание. Можно спорить с идеализацией этого периода, но сама интуиция понятна: любая застывшая элита начинает путать стабильность с неподвижностью, а неподвижность в истории часто оказывается лишь отсроченным кризисом. Здесь особенно важна его мысль о том, что реальные участники тяжелого опыта — войны, служения, ответственности — опасны для имитационной системы именно потому, что они меньше склонны играть в декорации. Человек, прошедший через предельную реальность, хуже поддается пустому символизму. Он хочет ясности, достоинства, справедливого места. И потому для декоративной политики он неудобен.

Итоговый смысл беседы

Если собрать все вместе, то главный вывод таков: Российскому обществу, по мысли Прилепина, предлагают не цельную правду о собственном историческом пути, а набор мифов, пригодных для поддержания существующего порядка. Неосоветизм берется фрагментами, монархизм — как стиль, евразийство — как поэзия, антиколониализм — как риторика, консерватизм — как внешнеполитический бренд. Но ни один из этих проектов не реализуется в полноте, потому что их полнота неизбежно потребовала бы реального передела власти, собственности, кадров и принципов управления. Это и есть нерв всей беседы: не спор о том, какой миф красивее, а вопрос о том, кто готов жить по цене собственной идеи. Пожалуй, именно тут проходит граница между идеологией и декорацией. И здесь уже каждый слушатель должен спросить себя: мы ищем образ, который удобно повторять, или правду, с которой придется что-то делать? И если всякая политическая система вынуждена опираться на миф, то где проходит граница между мифом, который собирает народ, и мифом, который лишь скрывает страх перед реальностью?