Андрей Школьников: Формирование геополитических сословий в XXI в.
События во Франции в период 1789–1799 гг. можно изучать в качестве примера, что не нужно делать в части государственного управления и общественного строительства. Складывается впечатление, что, творя свой путь, революционеры-первопроходцы смогли совершить практически все возможные ошибки. В нашем понимании нет ничего удивительного, ведь современные общественные науки в XIX–XX вв. строились на этом опыте и знаниях. Много было первый раз, после чего стало ясно, что из опробованного оказалось устойчивым и продуктивным, а что соответствовало принципу – отрицательный результат тоже результат.
Схожим полем исторических экспериментов стали 30 лет однополярного миропорядка (1991–2021 гг.), когда в рамках парадигмы «конца истории», представлений о верности и необратимости глобализма, США и Кластер транснациональных корпораций умудрились совершить бессчётное количество ошибок. Важным параметром, непосредственно влияющим на устойчивость мир-системы является превосходство метрополии над полупериферией на 15–30 лет (минимум один технологический уклад) по основным параметрам: армия, ВПК, технологии, экономика, финансы, смыслы и др. Именно этот принцип был нарушен в начале XXI в.
Вместо того, чтобы сохранять на своей территории производства технологий верхнего, 5-го уклада (микроэлектроника), не допуская даже минимального их распространения в мире, и максимально ограничивая распространения технологий 4-го укладов, США, Западная Европа и др. добровольно и без принуждения вывели это всё в Китай, Южную Корею, на Тайвань и т.д. Следом произошло естественное выравнивание потенциалов развития и утрата «развитыми странами» преимущества. Начиная с 2011–2012 гг. предпринимались различные попытки повернуть тренды вспять. Апогеем этого процесса стало неудачное навязывание инклюзивного капитализма и политической экологии в 2020–2021 гг. всему миру.
В современном мире технологии перестали быть предметом документации, который можно выкрасть, или знаниями небольшого количества ученых, способных сильно облегчить путь в случае их переманивания / похищения. В силу возросшей сложности, разделения и углубления труда, общемировой связанности и др. современные высокие технологии представляют сложный научно-инженерно-производственный кластер, который крайне сложно перенести и/или украсть.
Иллюстрацией для последнего тезиса могут служить неудачные попытки Китая локализовать у себя авиационную отрасль – вершину 4-го уклада, последние десятилетия. Несмотря на частичную передачу технологий предыдущих поколений Западом, активный шпионаж, скупку документации и специалистов на территории бСССР, очень значительные выделяемые средства и наличие рабочих, пригодных для копирования образцов, результат так и не был достигнут. Самые сложные узлы и компоненты по-прежнему приходится закупать у США, Европы и России, находясь от них в полной зависимости, побеждая лишь в рамках PR.
В ближайшие годы произойдёт переход от концепции Многополярного мира к Миру панрегионов. Последние изначально будут строиться на принципах отдельных мир-систем, с постепенным развитием, актуализацией, переходом от общего к частному. Это невозможно будет делать без детального и внимательного анализа опыта, успехов и ошибок строительства глобальной мир-системы. С высокой вероятностью вопрос ограничения распространения технологий и закрытия границ для свободного движения товаров, услуг, капиталов, информации, людей и технологий будет принят всеми.
В ближайшие десятилетия метрополии панрегионов и региональные державы будут очень ревностно относиться к попыткам вывода наукоемких, инновационных производств и передаче технологий. Имея перед глазами наглядный пример Европы и США последних 30 лет, под ограничением к передаче окажутся технологии не одного, а двух верхних укладов (см. рисунок). В 2030-е – 2060-е гг. не только роботизация, аддитивные технологии, ядерные технологии и другие из 6-го уклада окажутся под запретом, но и микроэлектроника будет старательно локализовываться на территории непосредственно метрополий, а исторически существующее в других странах будет аккуратно изыматься и уничтожаться.
Последующий переход в 7-й уклад (биотех, квантовые материалы и др.) приведёт к развитию нового только на коренных землях метрополий, опыт распада СССР и утраты им развитых окраин (Донбасс, Прибалтика, страны СЭВ) является хорошей прививкой от самоуверенности и игнорирования рисков. При этом освоение новых технологических пакетов приведёт к частичной передаче микроэлектроники в полупериферию, равно, как и технологии 2–3 укладов станут доступны периферии (металлургия, машиностроение, электроника и др.), где для этого будут ЕПС.
Региональные державы не будут иметь возможности полноценно создавать, осваивать и развивать технологии самого верхнего уклада, у них для этого не будет достаточной базы (индустриальное население, ЕПС, научный потенциал и др.). Собственно, для ликвидации этих ограничений и необходимо формирование панрегиона, экономико-технологической пирамиды в логике мир-системы. Однако, региональные страны не будут искусственно ограничиваться, что позволит им превосходить по развитию полупериферию панрегионов, а геополитически становиться младшими партнерами метрополий.
Технологическая конкуренция панрегионов и региональных держав станет частью миропорядка, а в силу зеркального восприятия, средние и малые страны также станут очень ревностно относиться к распространению имеющихся у них технологий, желая при этом получить доступ к чужим. Все это сильно подорвёт долгосрочные перспективы горизонтального сотрудничества в мире. На место пропагандируемым ранее принципам открытости и сотрудничества придёт всеобщее недоверие, конкуренция и борьба. Стремление уйти от внешней зависимости хотя бы в стратегических вопросах и отраслях станет общим правилом.
И, да, закладываемые в ближайшие 10 лет принципы технологического неравенства и расклад сил в мире закрепятся на несколько ближайших поколений, realpolitik захватит и этот аспект общественной сферы…
Андрей Школьников
Комментарий редакции
Краткие тезисы статьи
- Французская революция рассматривается как исторический пример множества ошибок в государственном и общественном строительстве. - Период однополярного мира (1991–2021) автор трактует как аналогичный масштабный эксперимент, в ходе которого США и глобальные элиты допустили стратегические просчёты. - Ключевая ошибка Запада — передача производств и технологий верхних технологических укладов в страны полупериферии, прежде всего в Китай, Южную Корею, на Тайвань. - Устойчивость мир-системы, по автору, требует долгосрочного технологического превосходства метрополии над полупериферией. - Современные высокие технологии уже нельзя просто украсть или быстро воспроизвести: они представляют собой сложные научно-производственные экосистемы. - Китайский опыт в авиации приводится как пример того, что даже при наличии ресурсов, шпионажа и доступа к части знаний воспроизвести технологическую вершину крайне трудно. - Будущее мира автор видит не как многополярность, а как мир панрегионов — крупных блоков с собственной технологической и экономической иерархией. - Открытость глобализации будет сворачиваться: усилятся барьеры на движение технологий, товаров, капиталов, информации и людей. - Метрополии панрегионов будут стремиться удерживать у себя не один, а два верхних технологических уклада. - Региональные державы смогут быть лишь младшими партнёрами метрополий, получая ограниченный доступ к более старым технологическим пакетам. - Горизонтальное сотрудничество между странами будет ослабевать, уступая место недоверию, конкуренции и логике realpolitik. - Технологическое неравенство, заложенное в ближайшие годы, может закрепиться на несколько поколений.Подробный вывод
Текст Школьникова — это попытка описать XXI век через логику нового сословного устройства мира, где сословия определяются уже не происхождением, не формальным правом и даже не только капиталом, а местом в технологической и геоэкономической иерархии. В этом смысле статья интересна: она переводит разговор о геополитике из языка абстрактной "многополярности" в язык структурного неравенства доступа к сложности. Если говорить проще, основная мысль автора такова: кто контролирует верхние технологические уклады, тот и будет новой аристократией мира. Все остальные — в разной степени зависимые слои глобальной системы. Это довольно сильная идея, и в ней есть рациональное зерно. Исторически власть почти всегда держалась не только на армии и деньгах, но и на монополии на организационную сложность. Когда-то это были письменность, бюрократия, металлургия, флот, промышленность. Сейчас — микроэлектроника, материалы, ядерный цикл, сложное машиностроение, ИИ, биотех, инфраструктура проектирования и производства. Технология здесь — не просто набор знаний, а воплощённая форма власти. В этом смысле статья хорошо показывает важную вещь: глобализация была не просто экономическим процессом, а политическим риском для тех, кто считал себя вечной метрополией. Когда центр выносит производство, компетенции, кадры, цепочки поставок и инженерную культуру на периферию, он выносит туда не только фабрики, но и часть собственного будущего. Это напоминает психологическую ситуацию, когда человек, уверенный в своей силе, начинает пренебрегать дисциплиной: в моменте удобно, но постепенно теряется то, что и делало его сильным. Империи, как и личности, часто слабеют не от внешнего удара, а от собственной самоуверенности. При этом в тексте есть и спорные места. Во-первых, автор довольно жёстко исходит из логики, что закрытие и удержание технологий — естественная и почти неизбежная стратегия. На уровне realpolitik это звучит убедительно. Но история показывает, что избыточная закрытость тоже имеет цену: она снижает скорость обмена, ослабляет инновационную среду, делает системы более параноидальными и менее гибкими. Технологическое лидерство требует не только охраны, но и притока умов, конкуренции, свободы исследования, сложной кооперации. Иначе метрополия может сохранить контроль, но начать внутренне окаменевать. Во-вторых, сама идея панрегионов логична как реакция на кризис глобализма, однако мир редко укладывается в чистые схемы. Реальность обычно гибридна: - где-то будет жёсткая блоковая изоляция, - где-то вынужденное сотрудничество, - где-то серые зоны обмена, - где-то — технологический суверенитет лишь как политический миф, прикрывающий фактическую зависимость. То есть модель автора сильна как тенденция, но не как гарантированно точный чертёж будущего. В-третьих, особенно важен скрытый антропологический слой текста. Статья говорит не только о государствах, но и о людях. Если мир станет системой геополитических сословий, то и человек всё чаще будет оцениваться по своей встроенности в технологическую пирамиду: - кто проектирует ядро системы, - кто обслуживает её, - кто поставляет сырьё, - кто является рынком сбыта, - а кто вообще оказывается лишним. Это уже не просто экономика. Это вопрос достоинства, свободы и субъектности. Потому что технологическая зависимость стран довольно быстро превращается в зависимость элит, а затем — в ограничение жизненных траекторий обычных людей. И здесь геополитика смыкается с философией: мир всё более напоминает не "глобальную деревню", а иерархию допусков к будущему. Интересно и то, как статья вскрывает иллюзорность прежнего либерального идеала открытого мира. Этот идеал многими воспринимался как универсальная истина, но, возможно, он был лишь исторической роскошью эпохи доминирования одного центра. Когда центр уверен в своём превосходстве, он проповедует открытость; когда превосходство начинает исчезать, возвращаются границы, контроль, протекционизм и язык силы. Здесь проявляется важный философский мотив: люди и системы любят называть принципами то, что на деле было удобной формой их преимущества. Но есть и более глубокий вопрос. Даже если прогноз Школьникова верен, означает ли это, что мир панрегионов будет устойчивее и разумнее? Не обязательно. Он может оказаться устойчивее для метрополий, но жёстче для всех остальных. Он может снизить хаос глобализации, но усилить кастовость. Он может вернуть стратегическое планирование, но убить доверие. А без доверия цивилизации становятся прочными внешне, но хрупкими изнутри. В этом и парадокс: стремление к полной безопасности часто производит новый тип несвободы. Как в психике человека: желание полностью исключить боль нередко заканчивается эмоциональным оцепенением. Так и в геополитике: желание исключить зависимость может привести к миру тотальной подозрительности, где никто никому не доверяет, а значит, все вынуждены тратить колоссальные ресурсы на дублирование, контроль и сдерживание.Итоговый вывод
Статья Школьникова сильна тем, что предлагает смотреть на будущее через призму технологической стратификации и иерархии мир-систем, а не через упрощённые лозунги о глобальном сотрудничестве или абстрактной многополярности. Она убедительно показывает, что в XXI веке главным источником власти становится способность локализовать, удерживать и воспроизводить сложность — научную, производственную, организационную и смысловую. Однако этот прогноз стоит воспринимать не как неизбежную истину, а как одну из наиболее реалистичных и тревожных траекторий. Автор хорошо диагностирует логику распада глобалистской открытости, но несколько недооценивает, что закрытые системы тоже платят цену: за контроль — гибкостью, за безопасность — скоростью развития, за суверенитет — доверием. Если же смотреть шире, статья подводит к важному выводу: в XXI веке формируется не просто новый мировой порядок, а новая онтология неравенства, где доступ к технологиям становится формой права на историю. Одни будут проектировать будущее, другие — адаптироваться к нему, третьи — покупать его в урезанном виде, а четвёртые — вообще жить среди обломков чужих технологических эпох. И потому главный вопрос здесь не только в том, кто победит в борьбе панрегионов. Главный вопрос — сможет ли человечество сохранить представление о совместном будущем, если само будущее всё быстрее превращается в привилегию немногих? А как вам кажется: технологическое неравенство — это временная фаза исторического цикла или уже новая форма истины о человеческом устройстве мира?