Андрей Школьников: Общественные науки и философия в XXI в.
Прогнозирование второй половины XXI – первой половины XXII вв. в настоящее время может казаться сложной и нерешаемой задачей. В условиях происходящих в мире изменений и резко возросшей скорости исторического процесса складывается впечатление, что ни о какой устойчивости и предрасположенности речи быть не может. Однако, это не так, проблемы в прогнозировании возникают, когда фактор личности в истории (нахождение в точке выбора) доминирует над общественными законами или происходит вмешательство Божьей Воли (о чём узнаём постфактум).
Для отдалённых временных периодов ситуация обратная: общественные законы, медленные тренды, принципы эволюции и развития имеют наибольший вес и значимость. Никто и ничто не мешает нам смотреть на далёкое будущее и набрасывать контуры, по которым впоследствии будет написана картина мира. Нет никакой необходимости сразу создавать законченное произведение, будем идти шаг за шагом, пусть это будет долгий процесс, но при таком временном горизонте никуда не спешим.
Одним из уже понятных вызовов и изменений, характерных для второй половины XXI в. станет необходимость кардинального пересмотра научных принципов для общественных наук и философии. Доминирование и опережающее развитие западноевропейской цивилизации, ставшее привычным за последние четыре столетия, уходит в прошлое, ускорение от капиталистического расширения и научно-технического прогресса перестало действовать. Впереди нас ждёт изменение, пересмотр базовых принципов системы, т.е. катастрофа.
Можно сказать, что в настоящее время привычным и общепринятым является изучение культур и обществ через выделение двух групп черт, признаков и критериев. К первым относятся общие, считающиеся эталонными, ко вторым – уникальные, присущие исключительно объекту исследования. Проблема заключалась не в методологии, а в признании в качестве практически абсолютного эталона формаций и этапов, характерных для истории Западной Европы, вне зависимости, был ли это капиталистический или советский взгляд.
Даже изучение Ромейской империи, выбивающейся из прокрустова ложа теорий марксизма, шло через выделение нетипичных черт “перехода” от греко-римской античности к средневековой Западной Европе. Исследователи напрочь игнорировали тот факт, что Византия была средневековой версией и прямым продолжением античных Рима и Эллады, а Западная Европа – дикой, утратившей наследие и погрузившейся в варварство окраиной.
Подобный подход столь же логичен, как рассмотрение средневековой французской культуры через “творчество” франкоговорящих народов Западной Африки и/или оценки событий Войны Алой и Белой розы через аналогии племенных разборок англоговорящей Кении. Хотя в последние годы подобные явления перестали быть чем-то необычным, ведь победившее на Западе дегенеративное киноискусство, напрочь лишённое таланта и художественности, идёт самым простым и тупиковым путём – эпатаж, гротеск, артхаус и чернуха, во всех смыслах.
Лишь в середине XX в. в мире начались попытки осмысленного и интеллектуального ухода от абсолютизации развития Западной Европы, но долгое время ориентализм был полумаргинальной темой. В настоящее время понимание, что единые, общечеловеческие принципы не тождественны западноевропейским и их следует сократить в разы, перестало вызывать отторжение в думающей среде по всему миру. Происходит выравнивание сложности общественных сфер различных цивилизаций и культур, глобалистское слияние и слипание перестаёт быть актуальным в горизонте ближайших поколений.
В ближайшие десятилетия произойдёт уход от концепции общественных наук, как дерева с мощными корнями и длинным, нераздельным стволом, ветвями и листьями в вышине. Будет более корректен образ куста, с большим количеством ветвей, идущих от корней. Социально-экономические науки и философия у каждой цивилизации / культуры станут уникальны. Они будут содержать в разы больше уникальных элементов и черт по сравнению с универсальными, справедливыми для всего человечества. Деление и состав наук будет серьёзно различаться, так для исламских культур автономные экономика, социология и политология под большим вопросом, как и светский характер.
Во второй половине XXI в. понятия русская экономика, индийская социология, исламская политология и т.д. станут нормой, при этом оба слова будут одинаково важны и значимы. Аналогичная судьба ждёт и философию. Речь не идёт о формировании фольклорных историй, переводов и адаптации классических трудов на русский язык, необходимы сложное осмысление, переработка, смелость в игнорировании чуждых элементов и заполнении лакун подходящими и родными.
Фактически, речь идёт о запросе на появление значительного количества талантливых и гениальных авторов, превращающих иноязычное интеллектуальное произведение в полностью понятное и родное для своей культуры: “Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков: не нарушить пришел Я, но исполнить” (Мф. 5:17). На этом фоне отказ руководства и сотрудников института философии РАН признавать существование русской философии как отдельной области, а не просто “бюро переводов”, звучит как приговор и запрос на рекурсивную децимацию.
И, да, данная задача должна быть решена каждой цивилизацией в обязательном порядке, чтобы во второй половине XXI в. не проигрывать войны за умы, опираясь на чужие смыслы и правила игры…
Теги события:
общество наука будущее запад цивилизация культура римская империя византия смысл
Андрей Школьников
Комментарий редакции
Краткие тезисы статьи
- Долгосрочное прогнозирование возможно, несмотря на ощущение хаоса в современности: на больших временных дистанциях сильнее работают не случайности и личности, а общественные законы, медленные тренды и принципы развития. - Во второй половине XXI века общественные науки и философия переживут радикальный пересмотр. - Главная причина пересмотра: закат многовекового доминирования западноевропейской цивилизации как универсального эталона для объяснения истории, общества и культуры. - Автор считает, что ошибка прежней науки заключалась не столько в методе, сколько в том, что западноевропейский путь развития принимался за почти абсолютную норму. - В качестве примера искажения приводится Византия: её часто трактовали как отклонение от западной модели, тогда как, по мысли автора, она была естественным продолжением античного мира, а Западная Европа — скорее периферией, утрачивавшей наследие. - С середины XX века начался постепенный уход от абсолютизации Запада, но долгое время это оставалось маргинальным направлением. - В будущем общественные науки перестанут напоминать единое дерево с одним стволом, а станут похожи на куст с множеством ветвей от общих корней. - Это означает, что каждая цивилизация будет формировать собственные версии наук и философии: русская экономика, индийская социология, исламская политология и т.д. - Универсального станет меньше, а цивилизационно-специфического — больше. - Для этого недостаточно просто переводить чужие труды: необходимо переосмысление, адаптация, творческая переработка и создание собственных категорий мышления. - Автор подчёркивает необходимость появления сильных национальных мыслителей, которые смогут сделать интеллектуальный язык своей культуры самостоятельным. - Иначе цивилизации рискуют проиграть “войну за умы”, действуя в чужих концептуальных рамках.Подробный вывод
Статья Школьникова интересна тем, что ставит вопрос не просто о будущем науки, а о скрытой власти методологии. Это важный момент: кто задаёт язык описания мира, тот во многом задаёт и границы допустимого мышления. В этом смысле общественные науки похожи на операционную систему: пока ты работаешь в чужой архитектуре, ты можешь писать свои программы, но фундаментальные ограничения уже определены не тобой.1. Сильная сторона текста: критика западного универсализма
Ключевая мысль автора выглядит убедительно: западный опыт слишком долго выдавался за общечеловеческий. Это действительно заметно и в либеральной, и в марксистской традиции. Обе, при всей вражде друг к другу, часто мыслят в одной глубинной рамке: история как линейная лестница, где разные общества просто находятся на разных ступенях, а Запад — либо вершина, либо наиболее продвинутый участок траектории. Такая схема удобна, но груба. Она упрощает реальность до шаблона. Здесь статья попадает в важную точку. История человечества скорее напоминает не одну железную дорогу, а систему русел, где вода течёт по-разному в зависимости от ландшафта, климата, катастроф, памяти и накопленных смыслов. Универсальные закономерности, вероятно, есть, но они не обязательно выражаются через западный опыт.2. Идея цивилизационных наук: продуктивная, но опасная
Мысль о том, что появятся русская экономика, индийская социология, исламская политология, выглядит на первый взгляд спорно, но в ней есть рациональное зерно. Общество нельзя до конца понять вне его: - религиозной антропологии, - исторической памяти, - образа справедливости, - представления о личности, - допустимых формах власти, - отношении к собственности, семье, долгу, смерти и сакральному. Например, экономическое поведение — это не только про рациональный выбор, но и про культурный код доверия, стыда, долга, иерархии, дара, аскезы или демонстративного потребления. В этом плане действительно странно ожидать, что одна и та же теория одинаково точно опишет протестантский Север, индуистскую Индию, православно-евразийское пространство и исламские общества. Но здесь есть и риск. Если довести идею слишком далеко, можно скатиться в эпистемологический сепаратизм: мол, у каждой цивилизации своя истина, а значит никакой общей науки нет. Тогда мы теряем возможность сравнения, проверки и диалога. Это уже не освобождение от западного универсализма, а просто его зеркальное отражение — только вместо одного центра возникает множество замкнутых миров. То есть задача не в том, чтобы заменить старый догмат новым, а в том, чтобы удержать баланс между универсальным и особенным. Как в языке: у всех людей есть речь, грамматика, символическое мышление — это общее. Но конкретные языки радикально различаются — это особенное. Вероятно, с общественными науками будет так же.3. Византия как пример: не только история, но и симптом
Авторский пример с Византией важен не сам по себе, а как симптом более широкой проблемы. Когда исследователь заранее знает, что нормой является путь Западной Европы, всё остальное он начинает видеть как: - отставание, - исключение, - неполноту, - странность, - переходную форму. Это похоже на психологический механизм проекции: сначала создаётся идеальный образ нормы, а затем реальность подгоняется под него. В отношениях люди тоже часто любят не человека, а свою интерпретацию человека. В исторической науке бывает то же самое: изучают не Византию, Индию или Русь, а их несоответствие заранее выбранному эталону. В этом смысле текст полезен как прививка от интеллектуальной идеализации. Реальность богаче схемы. И взросление мысли начинается там, где мы готовы признать: наша карта не равна территории.4. Почему эта тема станет особенно важной в XXI веке
Автор связывает грядущий пересмотр с ослаблением западного доминирования. Это логично. Пока одна цивилизация обладает технологическим, военным, финансовым и символическим превосходством, её понятия легко начинают казаться “естественными”. Не потому, что они абсолютно истинны, а потому что они встроены в глобальную инфраструктуру силы. Но когда мир становится более полицентричным, начинается борьба не только за рынки и территории, но и за: - язык описания человека, - критерии рациональности, - нормы справедливости, - представления о свободе, - допустимые формы общественного устройства. Это уже борьба метафизик, хотя и не всегда в явном виде. Можно сказать иначе: XX век во многом был спором идеологий внутри западной рамки. XXI век всё больше становится спором цивилизационных антропологий.5. Что в статье спорно
Несмотря на силу интуиции, текст местами уязвим.Во-первых, в нём заметна полемическая резкость
Некоторые оценки — особенно в адрес современного западного искусства или отдельных институций — звучат не как анализ, а как приговор. Это снижает академическую строгость. Иногда сильная мысль выигрывает от спокойствия, а не от жёсткости.Во-вторых, есть риск романтизации “своего”
Когда мы критикуем чужую универсальность, легко незаметно создать идеализацию собственной цивилизации. Это очень человеческая ловушка. Мы устаём от внешнего давления и начинаем видеть спасение в “родном”, как будто родное автоматически глубже, чище и истиннее. Но у любой цивилизации есть не только живая традиция, но и свои тупики, мифы, насилие, самообманы.В-третьих, не вполне ясно, как practically строить такие науки
Идея красивая, но требует ответа на вопросы: - Как отличить цивилизационную специфику от идеологической манипуляции? - Как сохранять научную проверяемость? - Где проходит граница между творческой адаптацией и произвольным мифотворчеством? - Как не превратить “русскую философию” или “исламскую политологию” в лозунг вместо дисциплины? Это особенно важно, потому что всякая попытка создать “своё знание” может дать два результата: 1. подлинное интеллектуальное освобождение; 2. псевдонаучный изоляционизм. Разница между ними — в качестве мышления, честности и способности к самокритике.6. Самый ценный слой статьи
Самое ценное здесь, на мой взгляд, не геополитика и не спор о Византии, а более глубокая интуиция: Это зрелая задача. Не копировать чужие модели механически. Не обожествлять своё только потому, что оно своё. А вырабатывать язык, в котором твой опыт становится мыслью, а не сырьём для чужих концепций. Это похоже на личностное взросление. Ребёнок сначала мыслит чужими словами. Подросток бунтует и всё отрицает. Взрослый же учится говорить своим голосом — но так, чтобы оставаться в диалоге с миром. Похоже, цивилизации тоже проходят через нечто подобное.Итог
Статья Школьникова — это манифест против монополии западной рамки в общественных науках и философии и одновременно призыв к цивилизационной интеллектуальной самостоятельности. В этом её сила. Её главный полезный тезис таков: будущее гуманитарного знания, вероятно, будет не единообразным, а многополярным. Не одна модель человека и общества для всех, а множество школ, укоренённых в разных цивилизационных мирах. Но зрелый вывод, возможно, должен быть чуть осторожнее, чем у автора: - да, западный универсализм трещит; - да, собственные философские и социальные школы нужны; - да, переводного сознания недостаточно; - но полноценная наука рождается не из культурной гордости самой по себе, а из дисциплины мышления, способности к проверке, честности перед фактами и готовности различать реальность и идеализацию. Иначе борьба с чужим догматизмом просто породит свой. Если совсем кратко, статья ставит перед читателем важный вопрос: можно ли создать по-настоящему “свою” философию и общественную науку так, чтобы они были одновременно укоренёнными в культуре и открытыми к универсальной истине? И, возможно, именно здесь начинается самое трудное: где заканчивается верность собственной традиции и начинается её новая, живая мысль?