Владимир Бондаренко: Огненный серафим империи

5 июня на книжном фестивале “Красная площадь” состоялось представление новой книги Александра Проханова “Ангел Новоросс”. Автор прочитал несколько частей поэмы, назвав её своеобразным завещанием об этой войне: “Она получилась как литургия, как непрерывное храмовое действо, когда идут хоры, причастие, таинственные образы и обряды”. “Когда я писал эту поэму, у меня было такое ощущение, что я выдохнул из себя весь отпущенный мне природой и господом объём сил”.

Уникальность издания в том, что часть тиража проиллюстрирована рисунками автора, а часть — плакатами, посвящёнными Специальной военной операции, которые предоставило Министерство обороны.

К Александру Проханову не применишь привычную меру литературного успеха: его судьба не измерялась чинами и премиями, она ковалась в грохоте и пороховом дыму летящего века. Он никогда не был просто “писателем” или “беллетристом”, собирающим сюжеты в тиши уютного московского кабинета. Проханов сегодня — не только свидетель эпохи: он сам стал нашей живой историей. И вот теперь — Новороссия. Казалось бы, почтенный возраст, время подводить итоги. Но Проханов не умеет стареть, потому что его сердце бьётся в унисон с самой русской землёй. Донецкий излом стал для него не рядовой командировкой на фронт, а священным рубежом, где вершится метафизическая судьба России. Его новая грандиозная поэма “Ангел Новоросс” — это не холодная документалистика и не просто окопный репортаж. Это огненное литургическое свидетельство, где грохот артиллерии сливается с ангельским пением, а кровь штурмовиков становится кровью святых мучеников.

Поэма начинается как панихида, как надгробный плач по героям СВО. Проханов сразу бросает читателя в ледяной окопный реализм, где один “хохла на финку посадил”, а другому “снарядом голову снесло”. Но сквозь копоть и кровь автор мгновенно разворачивает перед нами сакральную, сказочную географию — “божественный чертёж” Новороссии с её “перламутровыми младенцами”, “золотыми слитками хлебов” и “алмазными подковами коней”. Это чистая, звонкая Русская Мечта, столкнувшаяся с адским пламенем. Если вглядеться в саму ткань прохановского стиха, открывается поразительное мастерство, о котором часто молчит поверхностная критика. Поэма написана классическим трёхстопным и четырёхстопным анапестом — самым певучим, былинным, протяжным русским размером. Проханов берёт этот традиционный, почти фольклорный ритм древнего плача и умышленно перегружает его жёсткой, рубленой военной лексикой: “на опорник бросился”, “в блиндаж обойму разрядил”, “сшиб его охотничьей двустволкой”. Возникает мощнейший технический контраст: форма стиха убаюкивает и уводит в глубь веков, а содержание бьёт наотмашь окопной правдой сегодняшнего дня. При этом поэт работает со строфой, как режиссёр, используя приём резкого кинематографического монтажа. Посмотрите, как внутри одного четверостишия мгновенно переключаются планы, сталкивая красоту Божьего мира и ужас смерти: “Краснел от ягод куст лесной малины” (крупный план природы). “Кругом редел осиновый лесок” (средний план). “И у солдат, подорванных на мине” (общий трагический план). “Запёкся на губах багряный сок” (сверхкрупный драматический фокус). В центр этого ада сходит Ангел Новоросс — существо космического масштаба. Его Ангел — не бесплотный дух, он “в солдатском башмаке”, он месит кровавый донбасский снег, но одновременно знает тайны галактик и… читает лежащим в гробах погибшим солдатам великую русскую классику!

Накрывая усопших рушниками, превращающимися в плащаницы, Ангел читает им Платонова (“как люди котлован копали”), Набокова (“роман про баснословный дар”), Бунина (“как прекрасен солнечный удар”) и Булгакова (“как мастер обожал свою ведьмицу”). В этом образе — весь Проханов. Наши солдаты для него умирают не в пустоте, они уходят в вечность, укутанные великим русским словом, пахнущим “мёдом, полынью и чабрецом”.

Поэма соткана из полифонии живых и мёртвых голосов. Перед нами встаёт штурмовик с позывным “Охотник”, сбивающий вражеский беспилотник из двустволки. Перед лицом неминуемой смерти этот русский парень не испытывает злобы, а вспоминает “каток в вечернем парке”, вальс и худые пальцы любимой девушки, которой он когда-то “подарил розовый цветок”. Вслед за ним из пламени говорит ослепший командир танка, который жёг немецкие “Леопарды”, а, умирая от вражеского “Джавелина”, по-детски просит прощения у Божьей Матери за то, что “в детстве таскал из буфета карамельки”. В этой пронзительной детали — вся святая простота русского человека на войне. Проханов искусно управляет звуком — самой аллитерацией стиха. В окопных сценах строка буквально скрежещет, перегруженная твёрдыми и шипящими согласными: “взрывчатки груз в клеёнчатом пакете”, “жми на спусковой крючок”. Но как только в сюжет входит Ангел или Богородица, звукопись мгновенно меняется нараспевные сонорные согласные “л”, “м”, “н”: “Был Ангел Новоросс неутомим”, “Из лазурных вод дивное купанье”. Стих начинает физически звучать светлее. Поэт идёт дальше — туда, куда обычный публицист заглянуть не решится. Потрясающая по своей трагической силе сцена: на пепелище у разбитого танка сходятся две матери — русская в синей косынке и украинка в цветной вышиванке. Обнявшись над телами своих убитых сыновей, они вместе изливают “гору замёрзших русских слёз” и уходят во мглу. Автор дерзко задействует метафорические рифмы-сращения, связывая несоединимое: “чеченцы — поселенцы — новороссы — матросы”. Проханов лёгким росчерком пера превращает жителей степей, гор и тундры в единый экипаж сухопутного судна (“матросы ковчега”).

И закономерным венцом этой мистерии становится финал. В ночной храм по лунному лучу спускается Небесная Царица. Она обходит гробы и целует холодных бойцов, обещая им, что в святом чертоге они встретят тех, кого убили: “Вы не враги, вы снова стали братья”. Это высшая точка прохановской космогонии — примирение через Жизнь Вечную, через вино причастия и грозди небесного винограда. За Голгофой неизбежно следует Пасха. И здесь поэма взмывает в космос абсолютного, вселенского мистицизма. Ангел Новоросс кружит хороводы вокруг гробов, и от божественного Фаворского света у “недвижных, убиенных” солдат открываются восхищённые глаза. Они встают из гробов, подобно буре, — штурмовики, пилоты, танкисты, морпехи.

Их раны затягиваются, а на чистых мундирах сияют ордена — вехи бессмертных побед.

В этот миг Проханов совершает грандиозный синтез времён. У него воскресают древние пророки в терновых венках, в борах просыпаются античные боги и кентавры, а на ангельских устах расцветают мёртвые языки, звучавшие задолго до Рождества Христова.

Из пепла встают города-чертоги, а из пенных вод поднимается затонувшая Атлантида.

Война в Донбассе в прохановском космосе оборачивается точкой сборки всей мировой истории, искуплением и реставрацией сотворённого Богом мира.

А венчают этот великий Ковчег подлинно соборное, имперское единство и тайна русского бессмертия. В одном строю, став братьями-новороссами, шагают “буряты, чукчи и чеченцы, ямальских стойбищ поселенцы”. Над этим многонациональным победным воинством распахиваются небеса, и Сама Богородица дует в паруса их ковчега.

Александр Проханов создал не просто военную поэму, а мощный национальный миф, где окопная правда СВО перерастает в сияющую вечность.

Эта статья-портрет — свидетельство о том, как посреди огня и разрухи рождается Новая Россия, благословенный край, чей “божественный чертёж” выстрадан кровью наших героев и воспет пламенным пером главного воителя Русской Мечты.