День Победы для Германии – день поражения и национальной катастрофы
День Победы для Германии – день поражения и национальной катастрофы
Власти Берлина вновь, уже в который раз, запретили в День Победы демонстрацию символов государства-победителя, чья армия в победном мае 1945 года штурмом взяла Берлин. Запретили даже исполнение советских и русских военных песен. Особо при этом выделили запрет на песню “Священная война”, так она им ненавистна.
Неужели кого-то это все еще удивляет?
Да, официально в Германии 8 мая – День Освобождения. Только давайте перестанем придаваться иллюзиям и верить дежурным фразам немецких политиков про немецкий народ, жаждавший освобождения от фашизма и, наконец, получивший это освобождение из рук союзников по антигитлеровской коалиции (из рук СССР – они уже давно не говорят).
Германия, как побежденная страна, должна была все это говорить и пока еще вынуждена это делать. Из чего не следует, что внуки и правнуки тех, кто до последнего патрона даже в мае 1945 бился против освободителей, радуются поражению своих предков и, действительно, проклинают совершенные ими преступления.
Да, в Германии были антифашисты и они боролись с Третьим рейхом. Помнить и чтить их подвиг мы обязаны, но не закрывать при этом глаза на то, что они были в абсолютном меньшинстве.
Все ритуальные слова германского правящего класса про радость освобождения произносились и пока произносятся исключительно из страха перед победителями.
СССР/ России они сейчас не боятся. Уже может быть и не абсолютно верят, но все еще надеются, что России будет совокупными усилиями Запада нанесено стратегическое поражение. Потому и позволяют себе такой наглый выпад в адрес России, показывая истинное отношение к поражению Третьего рейха.
Представится возможность, они с таким же удовольствием запретят и все связанное с памятью об освободителях с Запада – Америке и Великобритании. Тут тоже не надо предаваться иллюзиям о единстве народов Запада.
Комментарий редакции
Краткие тезисы статьи
- Для Германии 8 мая/День Победы трактуется автором не как освобождение, а как поражение и национальная катастрофа. Автор считает, что официальная формула «День освобождения» во многом вынужденная и не отражает глубинного отношения немецкого общества. - Запрет советской/российской символики и военных песен в Берлине подается как проявление истинного отношения к России и советской Победе. Особенно акцентируется запрет на исполнение песни «Священная война», который автор воспринимает как символическую враждебность. - Автор утверждает, что немецкая элита говорила об освобождении от фашизма из страха перед победителями. По его мнению, Германия как побежденная страна была вынуждена принять риторику покаяния и благодарности. - Подчеркивается, что антифашисты в Германии были меньшинством. Автор признает их подвиг, но считает неправильным представлять немецкий народ в целом как народ, ожидавший освобождения от нацизма. - Современная Германия, по мнению автора, меньше боится России и потому позволяет себе более жесткие антироссийские жесты. Запрет символов и песен связывается с надеждами Запада на стратегическое поражение России. - Автор предупреждает против иллюзий о “единстве народов Запада”. Он предполагает, что при иных обстоятельствах Германия могла бы так же ограничивать память и о западных союзниках — США и Великобритании.Подробный вывод
Текст построен как эмоционально-политическое размышление о памяти, поражении и исторической правде. Его центральная мысль проста: для победителей май 1945 года — освобождение и торжество справедливости, а для побежденной Германии — крах, стыд, разрушение государства и конец имперского проекта. В этом есть важное зерно: одно и то же историческое событие действительно может иметь разные измерения. Для узников концлагерей это было освобождение. Для народов СССР — победа, оплаченная чудовищной ценой. Для нацистской Германии — поражение. Для миллионов обычных немцев — одновременно конец войны, начало оккупации, чувство вины, страх, утраты и необходимость переосмысления собственной истории. Но статья не просто фиксирует сложность памяти — она делает более резкий вывод: официальное немецкое покаяние якобы было в основном вынужденным и неискренним. Это уже не факт, а интерпретация. Она может казаться убедительной тем, кто видит в современных запретах советской символики попытку вытеснить роль СССР из истории Победы. Однако здесь важно не попасть в зеркальную ловушку: критикуя чужие иллюзии, легко создать собственную. Немецкое общество неоднородно. В нем есть и искреннее признание вины, и усталость от исторической ответственности, и политическая осторожность, и антироссийские настроения, и уважение к жертвам нацизма. Свести все это к одному мотиву — «они всегда ненавидели поражение и только боялись победителей» — значит заменить сложную реальность удобной схемой. Особенно значим вопрос символов. Советские песни, знамя Победы, красная звезда, память о штурме Берлина — для одних это символ освобождения Европы от нацизма, для других в современной политической атмосфере это может восприниматься через призму нынешних конфликтов. Здесь сталкиваются два слоя памяти: исторический и актуально-политический. И когда государство запрещает символы, оно почти неизбежно травмирует тех, для кого эти символы связаны с семейной памятью, погибшими предками и победой над абсолютным злом. Но и обратная сторона существует: власти могут объяснять ограничения не отрицанием Победы, а стремлением избежать современных политических столкновений. Вопрос в том, где проходит граница между общественной безопасностью и переписыванием памяти. Автор справедливо напоминает, что немецкое сопротивление нацизму было меньшинством. Нельзя задним числом представить весь немецкий народ как коллективных антифашистов. Это была бы идеализация истории. Но столь же опасно превращать потомков побежденных в наследников неизменной вины или скрытой ненависти. История не передается генетически. Она передается через образование, культуру, семейные рассказы, государственные ритуалы и личный выбор. Человек может быть внуком солдата вермахта и при этом искренне отвергать нацизм. А может быть потомком победителей и при этом плохо понимать цену Победы. Память — не автоматическая добродетель, а постоянная внутренняя работа. Главная ценность статьи — в напоминании: не стоит наивно принимать дипломатические формулы за подлинную психологию народа или элиты. Политика действительно часто говорит языком ритуала. Государства произносят правильные слова, когда это выгодно, необходимо или исторически неизбежно. Но слабость статьи — в чрезмерном обобщении. Она почти не оставляет пространства для живой человеческой сложности: для немцев, которые действительно переживают 8 мая как освобождение от нацизма; для русских и советских потомков, для которых запреты воспринимаются как оскорбление; для европейцев, которые боятся любых военных символов из-за нынешней напряженности. Если говорить глубже, этот текст — не только о Германии. Он о том, как народы создают мифы о себе. Победители могут идеализировать собственную правоту и забывать неоднозначные страницы. Побежденные могут прятать стыд за словами о «трагедии» и «катастрофе». Наблюдатели могут видеть в каждом жесте подтверждение заранее выбранной картины мира. Истина же, как часто бывает, не помещается в один лозунг. Она требует различать: где факт, где память, где боль, где пропаганда, а где искреннее стремление понять прошлое. Итог: статья выражает жесткую позицию: современные запреты советской и российской символики в Германии автор трактует как доказательство того, что Германия не воспринимает 8 мая как освобождение, а внутренне помнит его как поражение. Этот взгляд имеет историко-психологическую логику, но страдает от обобщений и политической односторонности. Более взвешенный вывод был бы таким: 8 мая для Германии действительно остается двойственным днем — освобождением от нацизма и одновременно поражением государства, которое этот нацизм породило и поддержало. А нынешние запреты символов показывают не только отношение к прошлому, но и болезненную зависимость исторической памяти от современной политики. И, возможно, главный вопрос здесь не только в том, как Германия помнит свое поражение, а в том, может ли вообще народ честно смотреть на историю, если память о прошлом постоянно становится оружием настоящего?