Мореходы русского Севера / Евгений Шкаруба, Кирилл Назаренко и Егор Яковлев

Краткие тезисы

- Тема беседы – поморское освоение Сибири по морю и проект реконструкции Монгазийского морского хода. - Монгазийский морской ход: - «Ход» по‑поморски – путь, «монгазийский» – от города Монгазия, пушной столицы XVII века на р. Таз. - Альтернатива речным и уральским путям: из Архангельска по Белому морю, Канинскому проливу, Карскому морю, затем по р. Мутной, волоком между озёрами и дальше по р. Зеленой в Обскую губу. - Позволял идти на больших морских судах (кочах), а не на мелких стругáх, радикально увеличивая грузоподъёмность. - Экономическое значение Монгазии: - Крупный торговый и таможенный центр, главный перевалочный пункт пушнины из Сибири в Москву. - Пушнина – «русское золото», аналог богатств Эльдорадо и серебра испанцев, основной ресурс бедного государства. - Вокруг пушного промысла складывается целая система заработков – промышленники, перевозчики, администраторы. - Причины упадка Монгазии: - Климатический фактор: похолодание в эпоху малого ледникового периода, усложнение плавания по Северному морскому пути. - Политический фактор: страх Москвы, что европейцы, искавшие северо‑восточный проход, могут выйти напрямую к Монгазии и перехватить пушной поток минуя столицу. - Официальное закрытие Монгазийского хода в конце XVII века. - Монгазия как археологический памятник: - Город «застыл» в своём времени: не был застроен заново, благодаря чему слои XVII века хорошо сохранились. - Раскопки дают уникальные материалы: фрагменты судов, детали кочей, элементы «судового дерева». - Реконструкция коча стала возможна именно благодаря находкам в Монгазии: киль, шпангоуты, элементы шитой обшивки. - Коч – судно первопроходцев: - Появляется в XVI веке, уходит в XVII, когда основные маршруты уже освоены и появляются более предсказуемые пути и города. - Характеристики: - Длина до 21 м, отношение длины к ширине около 1:3 – тихоходное, но очень устойчивое. - Мелкая осадка – ходит и по рекам, и по морю. - Плоское днище – можно перетаскивать по суше по брёвнам (волоки, в т.ч. Ямальский). - Палуба – повышенная мореходность, защита от захлёстывания волной. - Одна мачта, огромный прямой парус до 120 м²; плюс вёсла для манёвров. - Технология строительства: шитая клинкерная обшивка (кромка на кромку), минимум железа, конструкция на гибких связях. - Судно простое, дешёвое, универсальное; можно построить «топор + сверло» за несколько недель из материала ближайшего леса. - Этим коч отличается от тяжёлых европейских судов, которые в этих льдах и мелководьях себя не показали. - Происхождение слова «коч» – неизвестно, убедительной этимологии нет. - Плавание в арктических льдах: - Возможно при осторожной тактике: не слишком заходить в лёд, не зимовать в нём, использовать ритм течений и приливов. - Лёд «дышит»: сжимается и разжимается, создавая временные проходы (момент «стояния воды»). - Искусство плавания во льдах – накопленный поморский опыт, который сейчас продолжен современными российскими капитанами ледоколов. - Исторические маршруты и сроки: - Монгазийский ход описан в письменных источниках: дни переходов, участки по рекам, время подъёма до волока и т.д. - Реалистично пройти путь за одно лето в одну сторону; чаще зимовали в Сибири и возвращались следующим летом. - Повседневная жизнь в Монгазии и по пути: - Население – несколько тысяч человек, по тогдашним меркам крупный северный город. - Характер жизни – «наш Дикий Запад»: бандиты, азартные игры (игорные дома, игра в «зёрн» – кости), конфликтность, но и шанс для личной свободы и заработка. - Смешанные браки с местным населением (пример – Дежнёв и его якутская/чукотская жена). - Служилые люди и воеводы – вахтовый принцип, ротация каждые 3 года, но часть оседала навсегда. - Технология «космической заброски» Монгазии: - Коч снаряжали как «одноразовый транспорт»: довозил людей, лес, зерно, снаряжение; по прибытии его разбирали на стройматериал и топливо. - Пушнина лёгкая по весу, её можно было вывозить обратно по рекам и зимним путям в виде малых партий – обратно большие суда не требовались. - Современная реконструкция: карбас и поход в Монгазию: - Участники проекта – путешественники и энтузиасты традиционного судостроения; до этого ходили на современной яхте «Джульетта» и совершили кругосветку. - В Архангельске начали строить шхуну, параллельно увлеклись поморскими технологиями – как ключом к пониманию освоения Сибири. - Карбас: - Поморская лодка (без палубы), простейшее, но очень живучее решение, традиции строительства живы более 500 лет. - Длина – от 3 до 12 м; у них – 9 м. - Строится без чертежей, «по памяти» и по руке мастера. - Карбасы были при кочах как вспомогательные лодки: высадка на берег, мелководья, перевозка людей и груза. - В 2023 году экспедиция прошла на карбасе из Архангельска в район Монгазии. - Путь занял 2,5 месяца, в 5 этапов, 25 человек, сменяемые экипажи. - Плавание без мотора, под парусом и на вёслах, с сопровождением парусного катамарана (безопасность и съёмки). - Остановка во всех поселениях: лекции, встречи с местными, работа с детьми – экспедиция как просветительский проект. - Условия – тяжёлые: работа круглосуточно, толкание судна в торосах, ночёвки на стоянках, жизнь на пределе физической выносливости. - В Карском море попали в опасную ледовую ситуацию, когда судно «болтало» во льдах, трекер показывал хаотичные круги, связь пропадала. - Быт и практика экспедиции: - Ночёвки по побережью, установка лагерей, использование костров прямо в лодке (по древней поморской традиции: песок, очаг, дрова). - Соприкосновение с местной средой: разговоры с ненцами, у которых в фольклоре сохранились отголоски событий XVII века, включая пожар Монгазии. - Опасности: «няша» – вязкая смесь ила, глины и водорослей; хуже болота, может засосать человека и даже лодку; при больших приливах/отливах лодки могут «прилипнуть» и не всплыть. - Встречи с медведями: стоянки на «медвежьих тропах», постоянное сосуществование с крупными хищниками. - Археология и музеи: - Работы в районе Монгазии ведёт экспедиция «Северная археология 1» уже более 10–15 лет, с перерывами. - В музее Арктики и Антарктики в Петербурге есть предметы из Монгазии и диорама города. - Результаты экспедиции по карбасу уже стали основой выставок: - Музей Москвы, - Пушкинский музей, - Архангельская верфь «Товарищи северные». - Строительство коча сегодня: - На верфи в Архангельске реконструируют большой коч по историческим технологиям (шитая обшивка, минимум железа). - Уже уложено несколько поясов обшивки; размер судна впечатляет (высота борта около 2,7 м). - Проект поддержан компанией «Магазия», заинтересованной в сохранении северного наследия. - План: за 3–4 года построить коч, совершить на нём переход по Северному морскому пути до мыса Дежнёва, а затем вдоль Тихого океана на юг. - Цель – успеть к 400‑летию открытия пролива (мыса) Дежнёва (1648–2048 гг.), возможно, создать целую флотилию кочей. - Любой желающий может присоединиться к строительству на верфи (жить, работать, учиться у мастеров), а затем претендовать на участие в экспедиции. - Информационные ресурсы проекта: - Телеграм‑канал «Студия Коч» — хроника строительства и экспедиций. - Сообщество «Товарищи северные» ВКонтакте. - Сайт «Морские практики» — опыт кругосветки, современные и исторические плавания. - Философия реконструкции: - Это не «костюмная» игра, а реконструкция материального мира прошлого: попробовать жить в тех же условиях, теми же технологиями. - Через телесный и практический опыт многое в источниках начинает восприниматься иначе: цифры и слова превращаются в прожитую реальность. - Переосмысление образа Севера: не только экономика и геополитика, но мироощущение, притяжение «края мира», где человек обострённо чувствует и уязвимость, и свободу.

Подробный вывод и немного философии

Главная линия этого разговора – почти парадоксальная: чем глубже мы уходим в прошлое, тем современнее оно оказывается. Поморский коч и карбас, о которых идёт речь, – это не только старые виды судов. Это технология выживания и движения в предельно враждебной среде, очень похожая по логике на сегодняшние космические программы. Сравнение с «космической заброской» Монгазии показательно: - коч – как одноступенчатая ракета, которой не суждено вернуться; - люди, припасы, лес, железо – «полезная нагрузка»; - разобранное судно – строительный материал для базы на «орбите» (вне лесной зоны, в тундре, где нет ни хлеба, ни леса); - пушнина – «научный/экономический результат миссии», лёгкий по весу, дорогой по сути. Нам привычно смотреть на освоение Сибири как на череду дат, походов, указов. В этом видео предлагается другой ракурс: через дерево, мох, смолу, холодную воду, изнурительный труд. История становится не перечислением имён, а результатом очень конкретного набора технологий и человеческих тел, которые эти технологии ежедневно реализовывают.

Технология как скрытая «политика природы»

Поморский коч – удивительный компромисс между: - деревянной доступностью (строится там, где есть лес и люди с топором), - географией (мелкая осадка для рек, мореходность для шторма), - ледовой обстановкой (гибкость шитой обшивки в сжатии льда), - экономикой (дешёво, быстро, можно бросить и построить новый). Если смотреть в междисциплинарном ключе, это почти «алгоритм» адаптации к сложной системе: вместо одной сверхсложной машины (как у европейцев) – масса дешёвых, быстро воспроизводимых и адаптивных решений. В современном языке информатики это напоминает не монолитный софт, а сеть микросервисов: каждый прост, но вместе они покрывают гигантское пространство. Точно так же и российская экспансия в Сибирь: не одна «большая дорога», а сеть рек, волоков, зимовий; связка плавучих и сухопутных маршрутов, где коч – ключевой элемент экосистемы. Сама возможность такой экспансии – не только воля государства и «храбрость казаков», но и факт существования судна, которое можно: - построить быстро, - чинить на месте, - разобрать в нужный момент, - перетаскивать по суше. История здесь перестаёт быть только политической и становится технологической, экологической, почти «инженерной».

Экономика пушнины: наш вариант Эльдорадо

Пушнина в XVII веке – это одновременно: - природный ресурс, - инструмент международной торговли, - основа для укрепления центральной власти, - и огромный стимул для частной авантюры. Сравнение с золотом инков или испанским серебром – не просто красивая метафора. Для страны, где денег и промышленных товаров мало, пушнина превращается в универсальный энергоноситель экономики. В этом смысле Монгазия – «северный Панама‑канал» пушного потока: через неё проходит концентрированная экономическая мощь молодого русского государства. Но у этой силы сразу два парадокса: 1. Климатический. Чем активнее работают пути, тем больше они зависят от капризов погоды и льда. Малый ледниковый период буквально «сжимает» окно возможностей; природа встраивается в политику как соавтор. 2. Политический. Чем эффективнее логистика, тем выше риск, что этим воспользуется не тот, кто её создал. Страх, что европейцы войдут в Карское море и перехватят пушной поток – пример того, как география и мореплавание диктуют государственные решения: проще закрыть путь, чем рискнуть потерей монополии. Получается странная диалектика: технология и география позволяют расширяться, но та же география и та же технология заставляют власть сжимать пространство, контролировать и запрещать.

Вахтовики XVII века и «наш Дикий Запад»

Образ Монгазии напоминает фронтир – тот самый, о котором любят писать в американской историографии: место свободы, риска, преступления и возможности «начать с нуля». - Беглые люди и «крепостные пиратом быть рады»; - игорные дома, крупные ставки; - смешанные браки с местными, точка контакта культур; - воеводы «на северах» как и наказание, и шанс, и источник неформальных доходов. Здесь эффектно проявляется то, о чём редко говорят в школьных учебниках: освоение Сибири было не только «подвигом служилых людей», но и полем для очень человеческих желаний – свободы, денег, ухода от прежних обязательств. Миф о бескорыстных первопроходцах оказывается неполным: рядом с подвигом всегда идёт стихийная, иногда тёмная человеческая энергия. И в этом есть важная трезвость: если мы признаём роль «бандитов, заезжих игроков и беглых», мы признаём сложность мотиваций. История перестаёт быть черно‑белой сказкой, но зато становится честнее – и ближе к тому, как устроена любая колонизация: от римских легионеров до золотой лихорадки Клондайка.

Реконструкция как способ думать телом

Современный проект с карбасом и кочем – это не просто игра «в старину». Он напоминает научный эксперимент: проверку гипотез «на собственной шкуре». Когда люди: - идут во льдах без мотора; - толкают судно ночью среди торосов; - спят в лодке, греются у костра на песке; - ждут прилива, чтобы освободиться от няши; - вглядываются в ледяное поле, пытаясь понять «ритм» льда; – они вдруг начинают иначе читать и старые документы. Число дней пути по Мутной или сроки перехода через Карское море перестают быть абстракцией. Появляется опыт: насколько выматывает ночной переход, каково застрять во льдах без возможности позвонить ледоколу, что значит «успеть до конца августа». Здесь видно, как «истина о прошлом» становится ситуационной: она не только в архиве, но и в теле. Архив даёт нам факты, но не даёт веса вёсел в руках, ощущения холодного ветра, страха и восхищения перед морем. Реконструкция пытается соединить эти уровни.

Север как зеркало нашего мироощущения

В финале беседа выходит за рамки конкретной экспедиции и касается более общего вопроса: что для нас сегодня значит Север? - Не только ресурсная территория (газ, нефть, Северный морской путь), - не только зона военной и геополитической важности, - но и пространство особого мироощущения: одновременно пустота и полнота, угроза и свобода. Стремление вернуться к старым поморским технологиям, пройти тем же ходом, поговорить с местными, посмотреть на мир глазами XVI–XVII веков – это, по сути, попытка ответить на вопрос: «Кто мы, если убрать привычную инфраструктуру, технологии, цифровую оболочку? Какой у нас разговор с землёй, с водой, с холодом, если нет GPS и дизеля?» Север в этом смысле – лаборатория подлинности: там быстро отмирают чисто словесные конструкции, и остаются очень простые критерии: - тепло/холодно, - жив/не жив, - идёт судно/не идёт, - умеешь договориться с людьми и природой/нет. И здесь возникает ещё одна связка: как нейросети учатся распознавать структуры в данных, так и поморы «обучались» распознавать структуры в льдах, ветрах, течениях. Их модель мира – не в математических уравнениях, а в тело‑памяти, передаваемой через практику. Современная экспедиция пытается подключиться к этой «нейросети прошлого» через повторение действий.

Практический итог

Из этого разговора вырастает несколько важных практических выводов: 1. Историю Севера бессмысленно понимать без материальной стороны – технологий судостроения, конкретных маршрутов, климата. 2. Реконструкция – не аттракцион, а способ проверить теории о прошлом на собственном опыте, заодно обнажив свои современные ограничения. 3. Освоение пространства – всегда смесь больших экономических и политических интересов с личными мотивами людей: от жадности до жажды свободы. 4. Старые технологии, даже кажущиеся примитивными, могут оказаться удивительно «умными» в контексте местной экологии – и сегодня. 5. Север по‑прежнему остаётся мифологическим пространством для России – и проекты вроде коча помогают этот миф пересобрать на более честной, опытной основе. И, может быть, главный философский нерв этого видео в том, что оно постоянно возвращает нас к вопросу: истина о прошлом – это только то, что написано в бумагах, или ещё и то, что прожито руками, телом, парусом, топором? Как тебе ближе понимать прошлое: через документы и карты, или через попытку представить (а иногда и прожить) каждое усилие, каждый риск и каждый ветер, который толкал эти маленькие суда по огромному холодному морю?