Разбор поэмы «Двенадцать». Часть 2. Поэты и революция / Анастасия Кругликова и Егор Яковлев

Краткие тезисы

- Лекция продолжает разбор поэмы Блока «Двенадцать» с опорой на его статьи, письма и дневники — прежде всего на текст «Интеллигенция и революция». Проза Блока рассматривается как ключ к пониманию образов поэмы. - Образ Петрухи, убившего Катьку, связан с темой «бедного убийцы»: Блок сочувствует тем, кто, участвуя в самосудах, потом сходит с ума от содеянного. Для него народ не «плохой», а «темный», но в нем скрыты творческие силы. - Блок не дистанцируется от народа: он говорит «наш русский народ» и видит виновниками его темноты не народ, а «мы, наши отцы и деды», то есть интеллигенцию и прежние классы. Народ — как «Иванушка-дурачок, только что с кровати свалился», но в этом дурачке огромный потенциал. - Параллельно упоминается Валерий Брюсов, единственный крупный поэт Серебряного века, вступивший в РКП(б). И он, сталкиваясь с грубостью и темнотой народа, не обижался, а воспринимал это как исторически обусловленное состояние, которое нужно преодолеть просвещением. - Тема разрушения и грабежей («запирайте этажи, нынче будут грабежи… отмыкайте погреба…») соотносится с блоковским оправданием разрушения барских усадеб, кремлей и дворцов. Для него эти здания — не подлинные «кремли» и «дворцы»: настоящие кремли и цари живут в сердце и в голове. - Блок резко критикует истерику интеллигентских кругов по поводу повреждений Кремля во время боев в Москве. На фоне «мирового пожара» слезы «по камням» кажутся ему мелкими и жалкими. - Обсуждается знаменитый эпизод с разграблением императорских погребов, сухой закон и слияние вина в канаву матросами. Это пересекается со стихотворением Марины Цветаевой «Гавань пьет, казармы пьют…» и городскими слухами о «тонувших в вине». - Показано, как Блок сознательно вплетает в поэму интонации народных песен и частушек (с влиянием популярного тогда сатирического исполнителя Михаила Саваярова). Чтение поэмы его женой, Любовью Менделеевой, тоже опиралось на эту «частушечную» манеру. - Девятая глава («Не слышно шуму городского…») написана как переломленный романс — переработка «Песни узника» Фёдора Глинки о декабристе в Петропавловской крепости. Блок заменяет «за невских башнях» на «надневской башней» — теперь это Думская башня, новый центр власти. - Строка «и больше нет городового» — не только бытовая деталь (исчезновение дореволюционной полиции), но и символ крушения старого порядка. Городовые были реальной опорой самодержавия и объектом ненависти, но в феврале их власть рухнула. - Блок буквально ненавидит «буржуя» — есть яркие дневниковые зарисовки соседа-буржуа за стенкой и просьба «отойти, сатана», обращённая к этому образу. - Образ пса, «пса безродного», «старого мира, как пёс паршивый», многослоен: - бродячая собака как образ нищего, выброшенного мира, - отсылка к бесовскому (в многих мифологиях дьявол в облике пса), - и скрытая ирония к кафе «Бродячая собака» — символу уходящей богемной культуры. - Революционная песня «Варшавянка» и её русский текст («Вперёд, вперёд, рабочий народ») — важный звучащий фон поэмы. Она стала почти интернациональным маршем, а перевод Крижановского тесно связан с будущей большевистской элитой. - Композиция поэмы — кольцевая: - начало: «ветер, ветер — на всём Божьем свете» — уровень «всего мира», - затем — Петроград, потом личная история Катьки, Петрухи и Ваньки, - в конце — снова выход к уровню целого мира: «впереди — Иисус Христос». - Сам Блок был ошарашен финалом. Он признавался, что, дописав, сам удивился: «почему Христос? Неужели Христос?» Но чем внимательнее всматривался, тем яснее видел именно Его. - Критики и современники трактовали финал по‑разному: от того, что Христос якобы «убегает» от красноармейцев (Волошин) до обвинений в «новом распятии Христа» (Гумилёв, в одном из настроений). Единой «канонической» трактовки нет, и авторы беседы подчёркивают: каждый читатель неизбежно добавляет свою интерпретацию. - Блок в статье «Интеллигенция и революция» и в письмах противопоставляет истинного Христа — церкви как институту. Он видит в революции разрушение церковно‑государственного аппарата и «освобождение» подлинного христианского ядра — равенства, любви, правды. - Предполагается, что Христос в финале ведёт двенадцать не как одобрение всех их преступлений, а как путь детского, стихийного, тёмного народа, который всё-таки направляется к какому-то метафизическому преображению. Христос не может вести в пропасть — значит, движение, при всей крови и грязи, несёт в себе смысл. - Сам Блок в 1918 году фиксирует: Христос идёт перед ними — страшно то, что Он опять с ними, а другого пока нет. «Другой» с большой буквы — не антихрист буквально, а некий ещё не найденный символ новой эпохи, ещё не рождённый образ новой духовности, превосходящей и дореволюционную церковность, и прежнюю христианскую эру. - Блок считал, что христианская эпоха закончилась, а новая ещё не оформилась. Появление старого символа (Христа) в новом мире он сам переживал как тревожный знак: эпоха стремится быть новой, но несёт в себе старого Бога. - В те же дни у него был замысел пьесы о Христе и двенадцати, а он читал на французском «Жизнь Иисуса» Ренана, где Христос — почти революционер, проповедник Царства справедливости. Ренан сравнивает христианскую революцию с Великой французской, что наверняка питало блоковские ассоциации. - Написание «Иисус» через одну «И» могло быть навеяно Есениным и одновременно приближает образ к народно‑сектантскому, старообрядческому произнесению. Так возникает образ «народного Бога», Христа, услышанного крестьянским ухом, а не богословским факультетом. - Часто спрашивают: как Христос может совмещаться с кровью и ужасами революции? Для Блока страдание — нормальный путь преображения, а революция — «всемирный запой», вариация всемирного потопа: очищение через хаос. - Блок переживает финал как мистический опыт. Его дневниковая запись: «Я понял Фауста… страшный шум… Сегодня я гений» — чувствуется ощущение заключённой сделки, перехода за красную черту, после которой он не просто поэт, а свидетелствующий о страшном. - Он и позже писал, что поэма написана в тот короткий момент, когда революционный циклон одновременно будоражит природу, жизнь и искусство. Он «смотрел на радугу» над бурей — отсюда «капля политики» в поэме, которая либо замутит, либо, напротив, сделает её «бродилом» для будущего чтения. - Отношение власти к поэме было сложным, но не враждебным: - осенью 1918 г. жена Блока, Любовь Менделеева, читала «Двенадцать» в клубе «Привал комедиантов» за гонорар; - Ольга Каменева (комиссар по театральным делам) говорила, что стихи гениально изображают действительность, но «читать их вслух не надо», потому что в них восхваляется то, чего «старые социалисты» боятся — стихийная, бесконтрольная, разрушительная стихия; - Луначарский признавал величие поэмы, но считал, что Блок взял революцию «с хвоста», с уголовной, хулиганской стороны, не увидев партийной организованной революционности. - Троцкий назвал «Двенадцать» «самым значительным произведением эпохи» и сказал о Блоке: он не наш, но рванулся к нам и надорвался; результатом порыва стала поэма, которая останется навсегда. - Ленин произносил вслух строку «в белом венчике из роз впереди Иисус Христос» и признавался, что не понимает её, прося объяснений, — показатель того, как этот финал озадачивал и марксистов. - Поэма не была запрещена: впервые опубликована 3 марта 1918 года в эсеровской газете «Знамя труда», затем неоднократно издавалась — 22 раза при жизни Блока в оригинале и 15 раз в переводах. Блок лично участвовал в работе над некоторыми переводами. - Миф о том, что Блок хотел сжечь «Двенадцать» или отрёкся от неё, не подтверждён источниками и, вероятно, связан с легендой о Гоголе и активным мифотворчеством Зинаиды Гиппиус. - В 1920 году сам Блок писал: «От того я и не отрекаюсь от написанного тогда», признавая в поэме «каплю политики», но видя в ней прежде всего отклик на «бурю во всех морях». - Есть свидетельства, что Блок говорил близким: «“Двенадцать”, какие бы они ни были, — это лучшее, что я написал, потому что тогда я жил современностью». Но после начала армейского строительства и «социалистического строительства» он почувствовал, что стихия кончилась, и писать больше не мог. - В финале жизни Блок замолкает (как уже молчал между фронтом и январской трилогией). Это молчание многие пытаются связать с «виной» за «Двенадцать», но гораздо точнее говорить о трагическом ощущении: революционная буря превратилась в стройку государства, а его внутренний источник поэзии оказался связан именно со стихией, а не с «бетоном».

---

Подробный вывод: поэма как точка разрыва и точка соединения

Если попытаться собрать всё воедино, то «Двенадцать» предстаёт не как «агитка» и не как «пророчество в пользу большевиков», а как текст на разломе нескольких миров: 1. Разлом истории: Блок видит крушение старого мира не как частную политическую смену власти, а как метафизический обвал. Разрушаются не только институты (монархия, полиция, буржуазный уклад), но и старая связка религии с властью. Церкви рушатся не как храмы Бога, а как здания, где «ожиревший поп кайрал взятки и торговал водкой». Отсюда его знаменитое: «Кремли у нас в сердце, цари — в голове». Истинные формы священного — не в камнях, а в сознании. Камни можно разрушить, не коснувшись сути, а можно сохранить фасады и при этом предать главное. 2. Разлом в народе: Народ у Блока — не романтическая идеальная масса и не тупая толпа. Он тёмен, страшен, жесток; он убивает, грабит, пьёт, но при этом страдает от собственной крови, «бьёт себя кулаками по несчастной голове». В нём есть и бездна, и потенциал: Иванушка‑дурачок, который только упал с кровати, но может стать носителем новой, ещё не сказанной силы. Блок смотрит на этот народ глазами человека, который одновременно его боится и любит, страдает от его темноты, но не считает эту темноту приговором. 3. Разлом интеллигенции: Интеллигенция, к которой принадлежит сам Блок, кажется ему виновной перед народом. Она столетиями идеализировала или презирала «народ», но не несла ответственности за то, каким он стал. Блок ругает интеллигентов за мелочный страх, иронию над орфографией в слове «товарищ», истерику по поводу Кремля и равнодушие к реальным страданиям людей. Он видит, что старый культурный слой в массе своей «испугался за камни». 4. Разлом в религиозном сознании: Для Блока важнейший конфликт проходит между Христом и церковью. Христос как живой источник любви и равенства — и церковь как чиновничий аппарат, связанный с самодержавием. Революция в его восприятии не только сметает царя, но и ставит под вопрос ту форму христианства, которая обслуживала старый строй. Можно сказать, он видит революцию как возможность появления нового христианства или даже чего-то сверххристианского — нового духовного порядка, где социальная справедливость и духовная высота будут нераздельны. 5. Разлом в нём самом: Блок — дворянин, воспитанный в классической традиции, но в то же время — человек, тянущийся к стихии, к «мировому пожару». Его дневниковое «сегодня я гений» после окончания поэмы — не самодовольство, а скорее констатация: он перешёл за грань, позволил себе увидеть и записать то, что пугает даже его самого. Понять Фауста — значит признать, что ради истины он заключил некую внутреннюю «сделку» с разрушением, позволил злу говорить в стихах, не отстраняясь от него. 6. Фигура Христа в финале — нерв поэмы Почему именно Христос ведёт двенадцать, а не Ленин, не абстрактная «Революция» и не Демон? - Вся поэма развернута «на всём Божьем свете». Это мир, созданный Богом, и в нём неизбежно должен появиться максимальный образ смысла — Христос. - Но это Христос, идущий не в лике церковного иконостаса, а вьюжной ночью, с красным знаменем, перед вооружённой голытьбой. Его имя написано по‑народному, почти по‑сектантски: Иисус. Это Бог, которого слышит народ, а не богословы. - Христос как будто признаёт: да, именно через этих двенадцать, через их грязь, кровь, пьянство и жестокость, пробивается что-то большее, чем они сами. Они не правы в человеческом смысле, но их движение отзывается на каком-то глубоком уровне справедливости. - Блок при этом не уверен, что это уже новая эра. Его запись про «другого» (которого ещё нет) показывает: Христос — символ, унаследованный из уходящего мира, явившийся в момент, когда хочется совсем нового языка. Эпоха в этом смысле двусмысленна: новая по факту, старая по символам. 7. Поэма как документ «бури во всех морях» «Двенадцать» — не хроника событий и не манифест. Это фиксация состояния мира и сознания в момент, когда: - рушится государственный порядок; - народ врывается в историю, как плохо управляемая стихия; - интеллигенция разрывается между страхом и надеждой; - религия теряет монополию, но Бог никуда не девается. Блок в своей «Записке о “Двенадцати”» очень честно говорит: - я не отрекаюсь; - это было написано в согласии со стихией; - политика в поэме — только капля, но эта капля может либо отравить, либо заставить «бродить» текст для будущих эпох. В этом удивительная честность: он не делает вид, что поэма «над политикой», но и не сводит её до агитки. Это попытка ухватить, как в одном вихре смешались кровь, идея, мистика, ненависть и надежда. 8. Почему поэма до сих пор так действует? Потому что она не даёт готового вывода. Она оставляет нас в том же внутреннем раздвоении, в котором был сам Блок: - да, есть несправедливость старого мира; - да, есть дикая жестокость нового; - да, есть рядом Христос — и никто толком не знает, с кем он сейчас. Это поэма не о том, что «революция — это хорошо» или «революция — это ужас», а о том, что история всегда движется через страдания и что надежда и ужас часто идут рядом, неразделимо.

---

Если пытаться подвести совсем краткую философскую линию: Блок, как поэт и как человек своей эпохи, увидел в революции не только социальный переворот, но попытку человечества изменить саму структуру мира — соединить идею Христа с идеей справедливого земного устройства. И он честно признаётся, что сам не знает, удалось ли это, не понимает до конца образа, который пришёл к нему в финале. Возможно, именно поэтому «Двенадцать» нас так задевает: поэма держит нас в состоянии незавершённого вопроса — о вине, о справедливости, о Боге и о народе. И тут неизбежно встаёт открытый вопрос, который Блок сам себе задавал и на который нам тоже приходится отвечать уже из нашего опыта: когда мы видим в истории взрыв насилия и хаоса — это только разрушение старого или в нём всё же есть движение к какому-то более глубокому, но пока недоступному нам смыслу?