Ключи Захара. Кто главный писатель современной России?

Краткие тезисы из беседы: 1. Можно ли определить «главного писателя» при жизни - Расхожий тезис: «главных» видно только через 50–100 лет. - Прилепин возражает: Пушкина, Толстого, Шолохова, Блока, Фадеева, Шолохова и др. признавали и изучали уже при жизни. - Отказ говорить о «главных современниках» — часто форма зависти, трусости или нежелания признавать чужое превосходство. 2. Живой канон современной русской прозы (поколение 50–70-летних) Называются писатели, уже сейчас обладающие статусом «классиков при жизни»: - Александр Терехов — по Прилепину, один из величайших русских писателей; эталон стиля; романы «Каменный мост», «Немцы», повесть «Бабаев». - Леонид Езефович — крупная фигура, не просто писатель, а «мировоззрение в центре поля»; сочетает прозаика и историка; важен своим тихим влиянием. - Евгений Водолазкин — яркий пример автора, совмещающего художественную прозу и историко-литературное письмо (non-fiction); «Лавр» признан почти совершенным романом. - Алексей Варламов — и прозаик, и биограф (Шукшин, Булгаков, Толстой, Пришвин и др.); сильнее получается писать о тех, кого он не любит (Красный граф Толстой) и слабее — о тех, кого обожает (Пришвин). - Павел Крусанов, Александр Проханов, Алексей Иванов, Михаил Тарковский (особенно ранний) и др. — все они образуют живую «верхушку» современной русской словесности. 3. Спор о критериях «главного писателя» - Внешние критерии: тиражи, бестселлеры, экранизации, премии, внимание критики. - Внутренние критерии: масштаб тем, умение говорить о Боге, любви, структуре мира, политике и истории одновременно; создание нового дискурса, а не только удачный стиль. - В этом смысле Пелевин долго тянул роль «главного писателя», задавая синкретический дискурс (буддизм + православие, ироничная эсхатология, предчувствие войны на Украине в «S.N.U.F.F.»). Но авторы считают, что его мышца ослабла: - Лирическое, живое, щемящее чувство исчезло, остался «чистый цинизм». - Романы перестали запоминаться: книги выходят как «отопительный сезон» — по расписанию. - Сорокин: сильнейший старт (конструкторская мощь, фиксация и деконструкция советского проекта: «Норма», «Очередь», «День опричника»), но: - Он застрял в «Савке»; всё интерпретирует через ненависть к Советскому Союзу. - Футурология не сбывается — его «будущее России» не похоже на реальность. - Новые тексты («Сказка» и др.) читаются тяжело, мышцы нет, усилий мало. 4. Водолазкин: от прорыва к «обязательной» литературе - «Лавр» — вершина, где он реализовал почти всё, на что способен как стилист и мыслитель. - Дальше: - «Авиатор» — ощущение вторичности, некая мешанина мотивов (Хатабыч, Набоков, старческая эротика), механистичность. - «Брисбен» и «Чагин» — интересные, но «чересчур литературные», немного кабинетные, с ощущением филологической конструкции. - Ещё одно замечание: осторожность и «вежливость» по отношению к сложным темам (майдан, война, государство, запад/Россия, религия, национальный вопрос). - Прилепин понимает Водолазкина как глубоко верующего человека, не способного принять «славяне убивают славян», но при этом сравнивает с XIX веком: Толстой, Пушкин, Достоевский, классики не прятались от войны и крови, вырабатывали явную позицию — и как писатели, и как граждане. 5. Варламов: писатель-биограф и ловушка «букета стилей» - Пишет художественную прозу и биографии (Шукшин, Пришвин, Толстой, Булгаков, Розанов и др.). - По мысли Колобродова: - Влияние множества изученных стилистов привело к тому, что его собственный стиль стал как «букет» — он хочет продолжать всех великих сразу, теряя свою индивидуальную ноту. - Прилепин, напротив, видит в романе Варламова («Доминанта»/«Душа моя Павел» — контекст даёт понять, что речь о последнем большом романе) цельный монолог «человека 90-х» и считает книгу одной из его лучших. 6. Гиглашвили: трагедия отрыва от России - Михаил Гиглашвили — серьёзный, сильный писатель, специалист по Достоевскому, автор мощных романов (диалогия о распаде СССР, «Тайный год» об Иване Грозном и др.). - Но, уехав в Германию и приняв весь пакет западных идеологем (антипутинский, анти-российский дискурс), он фактически отрезал себя от живого русского контекста. - Парадокс: - В романах (особенно «Тайный год») он насмехается и над русскими, и над западными штампами, снимая их иронично. - В публичной риторике — повторяет стандартные западные клише о «тоталитарной России». - Авторы видят в этом почти экзистенциальную трагедию: жизнь, посвящённая России и русской литературе, оказалась как бы зачёркнута — «жизнь прожита зазря». 7. Леонид Езефович: тихий центр и восточный вектор - Езефович воспринимается как фигура типа Толстого для Блока: не просто писатель, а носитель целого мироощущения. - Не морализирует, не читает нотаций, не объявляет приговоры, но его молчание или отсутствие упоминаний о ком-то — само по себе оценка. - Идеологический (хотя и негромко выраженный) вектор: - Поворот русского сознания в сторону Азии — Монголия, Китай, Сибирь, Север, Дальний Восток. - Эта «интуиция Востока» как альтернативы привычному западничеству стала особенно значимой на фоне геополитических перемен. - Важная роль Езефовича: - Возрождение интереса к поэзии 1920-х гг. и гражданской войны. - Внимание к современной военной (батальной) поэзии. - Подлинная любовь к литературе без зависти, умение и очаровываться, и разочаровываться, но без травли. 8. Александр Терехов: гений стиля и масштаб эпохи - Для Прилепина Терехов — один из главных учителей и почти недостижимый эталон прозы; язык в одном ряду с Буниным и Набоковым. - Главная тема: разница масштабов — между насекомой, «мелочной» жизнью людей и гигантскими историческими эпохами (сталинское время и др.). - Легендарная мизантропия и «энтомологический взгляд» на людей — то, что особенно полюбили крупные банкиры и часть либеральной элиты. - Парадокс: огромный писатель после двух великих романов («Каменный мост», «Немцы») почти ушёл из большой прозы, занялся сценариями, иногда к сомнительным фильмам («Матильда» и др.), и отчасти «молчит». Это воспринимается как потеря для русской литературы. 9. Батальная линия и школа Проханова - Русская литература всегда включала мощную военную составляющую (Шолохов, Бондарев и др.). - Солженицын, возвращаясь в Россию, попытался «вписаться» в батальный дискурс («Шалоньские выселки», «На краях»), но по мнению собеседников, это слабое подражание «лейтенантской прозе», без прежней силы. - На этом фоне Проханов: - Создал собственную сильную батальную прозу («Господин Гексоген», «Чеченский блюз», «Третий тост», «В центре Кабула», «Острова охотника» и др.). - Соединил войну, мистику, политическую фантастику. - Из этой школы выходит новое поколение: - Дмитрий Филиппов — как один из ключевых современных баталистов, реально переживший войну, продолжатель этой линии. - Александр Пелевин — у него баталистика часто идёт не от личного опыта, а от комиксов, кино, игр, но он тоже пытается соединить войну с мифом и фольклором (богатырская Русь, борьба с беспилотниками и т.д.). 10. Разрыв между литературой и реальностью - Авторы поднимают болезненный вопрос: где сегодня настоящая политическая и футурологическая интуиция? - То, что реально произошло: - США, говорящие о свободе, но вмешивающиеся во всё подряд (Трамп vs. Байден, двойные стандарты). - Европа, закрывающая глаза на собственное лицемерие, война на Украине, новые блоки, «новый мир». - При этом многие «главные» писатели-постмодернисты (Сорокин, Пелевин, Гиглашвили и др.) не предвидели и не осмыслили эту конкретную реальность. Их «антиутопии» и футурологии поразительно не совпали с жизнью. - На этом фоне кто-то вроде Проханова, которого долго высмеивали за «космический патриотизм», оказывается страшно актуален — именно он говорил о том, что стало реальностью: геополитический слом, конфликт с Западом, смысл войны и жертвы. 11. Литературные биографии и non-fiction как путь и ловушка - Идут сразу несколько линий: - Лимонов — нарциссическая автобиография + книги о Ленине, Есенине, философах. - Варламов — систематические жизнеописания крупных фигур, от которых начинает страдать собственный стиль. - Шаргунов — биографии Катаева и др., продолжение линии Юзефовича. - Дмитрий Быков — биография Бунина. - Роман Сенчин — в прозе превращается в ремейк (переписывает «Прощание с Матерой» в «Зоне затопления»). - Non-fiction даёт глубину, но может начать засасывать, как болото, отнимая у автора собственный голос. 12. Незавершённость разговора - Собеседники подчёркивают, что список неполон: ещё не успели подробно обсудить Крусанова, Носова, Юрия Буйду, Тарковского, Иванова, младшие поколения и т.д. - Вопрос «кто главный» остаётся открытым и предполагает не один ответ, а целую плеяду фигур.

---

Подробный вывод с философским акцентом: В этом разговоре очень ясно проявляется одно напряжение, которое всегда сопровождало русскую литературу: между желанием зафиксировать иерархию — «кто главный» — и понимаем, что реальная жизнь литературы куда сложнее, чем табель о рангах. С одной стороны, участники прямо бьют по расхожему либерально-академическому тезису: «современников оценивать рано». Исторический опыт показывает, что настоящих гигантов — Пушкина, Толстого, Шолохова — узнавали при жизни, а университетские курсы составляли по горячим следам. «Подождать 150 лет» часто предлагают именно те, кто не чувствует в себе писательского масштаба и боится признать живых соперников. С другой стороны, в самой беседе всё время звучит осторожность: каждый из названных «крупных» — одновременно и мощь, и уязвимость. - Пелевин — создатель дискурса постсоветской духовной иронии, но и пример того, как живое чувство может выгореть, оставив один только хорошо отлаженный механизм. - Сорокин — гений конструкторства, но попавший в ловушку собственного антисавка: будущее у него всё время оказывается лишь вариацией прошлого. - Водолазкин — пример того, как прорывный роман («Лавр») порождает давление «придётся писать», появляется обязанность быть великим каждый раз, и в прозе всё заметнее аккуратность и кабинетность вместо риска. - Варламов — блестящий биограф, но собственный голос растворяется в полифонии чужих стилей. - Гиглашвили — сильный писатель, который вырвал себя из русской почвы и оказался в идеологическом изгнании, при том, что его тексты сами подрывают западные схемы. Во всех этих историях есть один общий мотив: когда писатель начинает играть не только с языком и формой, но и с собственной идентичностью (национальной, политической, духовной), он рискует. Нельзя безнаказанно разрывать связи: с языком, с реальностью, с историей, с народом — слишком долго. В какой-то момент текст начинает говорить против автора, а не за него. Прилепин и его собеседники постоянно возвращаются к критерию «соответствие реальности». Даже в постмодернистскую эпоху, когда принято говорить, что «всё текст» и «всё — интерпретация», они напоминают: жизнь идёт своим ходом. И если твоя литературная футурология не выдерживает столкновения с реальными событиями (война, геополитический кризис, разворот России на Восток), то на уровне истины — пусть и относительной, человеческой — это провал. Можно сказать, что в их представлении «главный писатель» — это не просто тот, кого больше читают или кому дают премии. Это тот, кто: 1. Чувствует глубинный нерв времени, не встраиваясь механически в модные идеологии (ни либеральные, ни государственно-патриотические). 2. Способен говорить о войне, смерти, вере, любви и политике без фальши и без уклонения в абстракции. 3. Не боится платить собой — биографически — за свои тексты, не помещает себя навсегда в роль «безопасного» интеллектуала. 4. При этом не превращается в агитатора, сохраняя сложность, многоголосие и внутреннюю свободу. По сути, разговор показывает, что «место главного» в современной России — действительно коллегиально и расщеплено: - Езефович — как тихий центр, осмысляющий Восток и исторический горизонт. - Терехов — как гений стиля и трагический аналитик эпохи. - Проханов и его «школа» — как те, кто не боится войти в пространство крови и геополитики. - Пелевин — как тот, кто дал язык для осмысления иллюзорности и пустоты постсоветского опыта, даже если этот язык теперь работает по инерции. - Водолазкин, Варламов, Гиглашвили и др. — как фигуры, на которых видно, как сильно время давит на писателя, вынуждая его либо огрублять позицию, либо уходить от реальности, либо мучительно балансировать. С философской точки зрения этот разговор — не о том, «кто победил» на литературном поле, а о том, что правда в искусстве не сводится ни к идеологии, ни к форме. Она проявляется как напряжённое соотнесение: - внутреннего опыта писателя, - языка, который он выбирает, - и реальности, которую он не может до конца контролировать, но обязан увидеть и назвать. В этом смысле «главный писатель» — всегда немного слепой и немного прозорливый одновременно. Его прозрения через несколько десятилетий могут показаться простыми, а ошибки — чудовищными. Но важна не непогрешимость, а интенсивность попытки говорить правду на своём языке. Вопрос, который неизбежно остаётся после такой беседы: если «главность» определяется тем, насколько писатель способен совпасть с глубинной правдой своего времени, то кто из сегодняшних авторов, по вашему ощущению, не просто талантлив, а действительно говорит о том, что болит именно сейчас — так, как об этом нельзя будет не вспомнить через 50 лет?