Главная » Статьи и Обзоры

ПЕРВОЕ ДЕЙСТВИЕ

20:00. 21 августа 2011 Просмотров - 453 Нет комментариев Опубликовал:
Первое действие
ДВАДЦАТЬ ЛЕТ прошло с того дня, когда однажды ранним утром (еще не было семи) я собирался, как всегда, ехать через всю Москву на работу и мимоходом включил телевизор. Было 19 августа, и диктор с непонятным выражением на лице произнес, что несколько ответственных и серьезных людей решили: с безобразиями пора кончать.

Безобразий было, действительно, все больше и больше, страна разваливалась прямо на глазах, и весь этот год, мучительный и страшный, как-то не задался с самого начала. Порядка хотелось, это правда, и перестроечный угарный оптимизм уже начинал проходить, но все равно от слов, звучавших с экрана, было как-то нехорошо. Не страшно и не радостно, а только мутно и тошно.
Делать, однако, было нечего: работа есть работа, и я пустился в свое ежедневное плавание из Балашихи на проспект Вернадского.
Быть может, мне показалось, но в электричке и в метро люди не смотрели друг на друга.
Вот, наконец, высотка Дома проектных организаций. Поднимаюсь на родной двадцать первый этаж и без всякого удивления обнаруживаю, что к девяти утра все уже на работе: и Таня с Нелечкой, и Вовчик, и Серега, и Галка, и Леха, и все остальные. Хотя, вообще-то, для нас это нехарактерно. Никто не работает, все «пьют чай». Волнуются, но голоса негромкие.

Вдруг Галка вопит: «Смотрите, ребята!!.» – и мы все бросаемся к огромным – в полгоризонта – окнам. По пустынному проспекту Вернадского в сторону центра в сопровождении машины ГАИ деловито едут танки. С пушками. Пяток «Жигулей», такси и троллейбус послушно ждут на перекрестке. Мы вразнобой считаем и с полминуты ожесточенно спорим, сколько их: пятьдесят два или пятьдесят шесть. Потом смолкаем. Какая, собственно, разница.
Первое действие
Вокруг моего начальника и друга, который к тому времени уж лет пять как парторг института, кружком собрались отдельские коммунисты. «…Да, ребята, совсем с этой партией фигня получается. Как-то уже неудобно в ней быть, неприлично, что ли… Что же это они делают?..»

Звонит телефон. Это мой друг. Он стоит на Дзержинке в билетных кассах, хочет сегодня вечером улететь в Архангельск, чтобы оттуда в который раз податься на Соловки. «Приезжай! Тут так интересно!..»

Я хорошо помню 1982 год, когда умер Брежнев, и три дня до похорон весь центр был жестко схвачен войсками и милицией, даже мышь не могла прошмыгнуть. Из центральных станций метро выпускали наружу лишь по удостоверению какого-либо близлежащего учреждения, студенческому билету или по паспорту с пропиской. Поэтому я растерянно говорю: «Как это – приезжай? Там же, наверное, все перекрыто». – «Ерунда, ты ни о чем не думай, просто приезжай, я жду».

Еду. В метро утренняя подавленность сменилась какой-то еще непонятной мне приподнятой взвинченностью. Что-то похожее на Первомай в далеком детстве, когда все едут с шарами и флажками к местам сбора. Похожее, но совсем другое.

Беспрепятственно выхожу из метро, в длинной очереди уже перед самой кассой нахожу друга. За широкими зеркальными стеклами, выходящими на площадь Дзержинского, открывается фантастическая картина. Проехал троллейбус, потом танк, прямо за ним легковушки и два БТР… Интересное кино.

Наконец покупаем билет в Архангельск и не спеша спускаемся к Манежной площади. Прямо на глазах движение закупоривается. Вдоль Манежа стоит длинная колонна БТРов. Гудки, шум и вонь работающих вхолостую дизелей, ругань, громкие, возбужденные голоса. Подходим к голове колонны и видим ковер из лежащих людей. Не дают проехать. Передняя машина демонстративно газует, пугая, но с места не трогается. Мальчик-водитель что-то кричит, и никак не разобрать за ревом двигателя и сизыми клубами угарного выхлопа, что же он хочет сказать.
А вокруг атмосфера настоящего народного праздника. Люди возбуждены и веселы, весело кричат что-то укоряющее и злое военным. Доносится: «Убийцы!.. Палачи!..» Растерянные лица солдат и страшные, остановившиеся глаза старших офицеров, их налитые кровью предынсультные затылки. Эти люди не понимают, что происходит, хотя толпа вокруг них уже все решила и уверена, что все поняла.

Несмотря на события, хочется есть. Поднимаемся на десятый этаж гостиницы «Москва» и смотрим с ресторанного балкона на дымы пока бескровной баталии – газующие БТРы против ложащейся под колеса и гусеницы толпы. Ветер в голове и вокруг такой, что с легкостью проедаем хорошую долю соловецких командировочных моего друга. Пообедав, спускаемся на площадь и с удивлением видим, как прямо перед гостиницей с простых бортовых грузовиков молодые люди в хороших офисных костюмах, белых сорочках и галстуках раздают свеженапечатанные листовки. Беру в руки и с полным обалдением вижу подписи: Ельцин, Руцкой, Хасбулатов… Окончательно перестаю что-либо понимать. Как же так? Об этом не было времени подумать, но с самого утра как-то само собой разумелось, что Ельцин уже давно где-нибудь в Лефортово или на Лубянке. Да и жив ли он вообще или лежит где-нибудь с простреленной головой? Если переворот – всерьез, с чего бы ему быть живым, да еще и свободным?

Это уже второй очевидный технологический прокол, первый – безбрежная вольница на улицах Москвы. Неужели те, кто заварили всю эту кашу, такие непрофессионалы? Да нет. Ведь я же помню 1982 год. Умеют, когда захотят. Тогда почему не хотят, и что вообще происходит?

В этом состоянии обалдения поднимаемся от Кремля по улице Горького. Кругом полно оружия и возбужденных, недобрых людей, но почему-то совсем не страшно. Только глаз все время бессознательно выискивает, где ближайшая подворотня. На всякий случай.

По дороге заворачиваем на полчаса в Брюсов переулок, домой к старой художнице, вдове человека, написавшего когда-то много чудных стихов и загадочный трактат «Роза мира». Там полно гостей, пришедших к ее молодой компаньонке, есть иностранцы, все веселы, громко смеются. Лишь хозяйка с черным от горя лицом снует по дому, подавая по хозяйскому долгу чай на всю ораву. И говорит она, даже не надеясь на то, что мы услышим, такие слова, тогда для меня, действительно, непонятные: «Последние люди нашлись, которые захотели спасти Россию, да и тех предали. Какая беда случилась!..» Пронзительно и странно слышать это в устах строгой православной монархистки, старой лагерницы, мотавшей долгий срок в Темлаге, неподалеку от Сарова. И настолько это не совпадает с общим первомайско-баррикадным настроением…

Выходим из этого дома и расходимся. Мой друг берет курс на Домодедово, а я продолжаю в одиночестве шляться по кричащим улицам. Потихоньку бреду к Белому дому – из листовок, которых становится все больше и больше, понимаю, что там сейчас что-то происходит.

Это понимаю не один я, потому что от самой станции метро (Баррикадная – !) попадаю в настоящую людскую реку. Глаза людей живые, настоящие, и видно, что привело их сюда что-то очень хорошее, правильное. Действительно, уходящая от нас (теперь это ясно) подсоветская жизнь содержала в себе немало скверного, и так хорошо было бы поверить в то, что вот сейчас уже вся скверна уйдет, а все хорошее останется. В многотысячной толпе много детей, в том числе совсем маленьких, сидящих на плечах родителей. Это еще усиливает обстановку народного праздника, придавая всему прямо-таки семейный характер. Но в целом над происходящим продолжает сгущаться обстановка абсурда. Она усугубляется еще больше и достигает какой-то нестерпимой ноты, когда на подходе к огромному белому утесу (позднее творение ныне уже покойного старика Чечулина, одного из архитекторов Сталина) сталкиваешься с нагромождением бетонных блоков, колючей проволоки, арматуры, опрокинутых троллейбусов и тому подобной чепухи, которая должна вызвать ощущение неприступности. Правда, очень быстро понимаешь, что это ощущение видимое.

Через все это устрашающее великолепие плавно течет непрерывный людской поток, для которого оставлены надлежащие, в меру тесные, в меру комфортные проходы. «Защитников Белого дома» здесь не больше четверти, все они заняты каким-то делом (что-то перетаскивают с места на место, тренируются в надевании противогазов и т.п.) и сразу видны. Остальные – это фланирующая толпа, широкое народное гулянье. Тут, действительно, вся Москва. Знакомые лица: популярная актерка прошла, вот писатель, много иностранцев. И со всех сторон – одноглазые рыла телекамер, старательно запечатлевающие каждую мизансцену.

Слово найдено.Перед нами огромная театральная декорация. Значит, уже написана и пьеса. А телевидение всем даст места в первом ряду.

День к вечеру. Понимание того, что все это невсамделишное, игровое, приносит с собой усталость. Тем временем, большинство продолжает играть по сценарию, не понимая этого, отчего становится еще и грустно. Поэтому спокойно слушаю, как пламенно выступает с балкона серый Бурбулис, а люди возбужденно пересказывают друг другу, что и как только что говорил залезший на танк Ельцин. К этому историческому событию я опоздал минут на десять. Какие-то симпатичные молодые люди пытаются приставить меня к тасканию арматуры для устройства еще одной баррикады, я вежливо благодарю, обещаю через пять минут вернуться и приступить, а сам потихоньку двигаюсь в сторону дома.
Иду мимо каких-то танков, под которые уже никто не ложится. На броне кефир, колбаска, пиво, наполовину съеденный торт – народные приношения. У солдатиков вид уже не такой несчастный, но все равно очумевший. Братание армии и народа состоялось. Они не стали стрелять друг в друга. Тогда не стали. Человеческую кровушку, так нужную по сценарию, удалось пролить лишь под конец пьесы.

В 1993 все было иначе. Проездом мы были в Москве ранним утром 4 октября и подивились тому, как пустынно и безлюдно выглядели центральные площади. Все притихло перед грозой.
Прошло еще десять дней, и я снова в Москве. Ужас преступного расстрела выплеснулся на всех нас, но еще не пережит. Угар взаимной ненависти и непрощения сгущается все крепче, и от него порой почти теряешь сознание. Но все проще и откровеннее, чем два года назад. Все ясно. Игра кончилась.
Нет речи и о братании с армией. Не в смысле неисполнения приказа – избави Бог – приказы должны исполняться. Только вот не боялись в девяносто первом отпускать вечером из дома на другой конец Москвы – а теперь хозяин просто запер входную дверь и положил ключ в карман.

Но это все к слову. Мы же говорим про девяносто первый.
Первое действие

Прошло несколько дней. «Демократия победила». Воодушевление прошло, люди возвратились в свои дома, только немногие «защитники Белого дома» никак не могли вернуться к нормальной жизни и продолжали хиповать на обжитых ступенях. Пьеса была доиграна, но они этого никак не понимали. Конец обозначился грандиозным рок-концертом в Лужниках – самые оборотистые начали делать деньги на победе. Три дня августа пошли в массовую продажу. Под этот шум незаметно, но скоро начался пир на останках, раздел великой страны.

Вот так и живем – уже который год – с этой незаросшей раной

Дмитрий Сладков
19 августа 2011 года



Источник nespat.com

Оставить комментарий

Вы вошли как Гость. Вы можете авторизоваться

Будте вежливы. Не ругайтесь. Оффтоп тоже не приветствуем. Спам убивается моментально.
Оставляя комментарий Вы соглашаетесь с правилами сайта.

(Обязательно)